Звонок. Дверь распахнула младшая – Вероника. (Зиновьевы звали ее Вероничкой.)

Вошла Кира с двумя ребятами, соучениками. Один из них нес за нею ее видавший виды портфель.

Сидя на корточках, в углу коридора. Сева промывал керосином малярные кисти. Она вошла. Он сказал:

– Здравствуй.

Его лицу и шее сделалось жарко. Он почувствовал это. И ужаснулся.

Она не ответила.

– Ма-ама, есть хочу. Щец! Картошки! Быка! Цыпленка! Жареного оленя! А чаю можно?

– Почему же нельзя. Ясно, можно. Ребята тоже, должно быть, проголодались.

Пробежав мимо Севы, Кира чуть не задела его лицо юбкой форменного платья.

– Здравствуй, Кира! («Что с нею?.. Оглохла, что ли?!»)

Она громко смеялась, обнимала и целовала мать. (Двери в кухню были распахнуты.)

Сева домыл малярные кисти, обернул их в бумагу и возвратился в спальню к Ивану Ивановичу.

Зиновьев пел. Он заканчивал окраску четвертой, последней, стены.

– Ну что ж… Я, пожалуй, займусь подоконником, – сказал Сева.

– Да ладно. Чего уж там?.. Во всяком случае, на кухне и у детей перекрывать по третьему разу не станем, и так сойдет. Просвежу на другую весну.

Сева, насвистывая, принялся подправлять голубоватой (венгерской) краской – белила «мат» – узкий сверкающий подоконник.

– Иван Иванович, вы правы! Он действительно не замерзал постепенно, а «помирал». Он взял и умер. Мгновенно.

– Что случилось? У тебя нездоровые настроения, Всеволод. Ударился в меланхолию?..

– Нет. Вы просто меня убедили… Давайте-ка на два голоса!

Они пели очень прекрасно. Под их дружное пение была закончена внутренняя отделка квартиры – столь блистательная, что свободно могла при каких-нибудь международных (или не международных) соревнованиях получить приз. А впрочем, такие соревнования не вошли в жизнь. До них еще не додумались. Они, как говорится, «не привились».