– Вот эта… Комната. Ваша. Для вас… Хорошо?

– Еще бы! Ох, Жанна!..

Странный остров… Старинный очаг и здесь занимает чуть не полкомнаты. Он такой же, как и в гостинице. Широкий, низкий, голубоватый. Но у этой печки небольшой выступ: не то печка, не то камин. На ее изразцах тончайшие трещины… Трещины времени. И красивые, выгоревшие от времени и огня рисунки: корабль с розоватыми парусами, мельница, дом…

– О, да, я знай это очень, очень красивый печка, – улыбаясь, говорит Жанна. – Посмотрите, Кири, вот Лай-на. Вы не слыхали про нашу Лайну?.. Кири, вам одна или две подушка?

…На большом изразце как бы прочитывается голова женщины – молодое, улыбающееся лицо, размытое временем. Глаза ее полузакрыты. На мягко очерченном подбородке – глубокая вмятина; тончайшие волосы, как бы сплошь состоящие из царапин, венчает крошечная корона.

– Кири, вы ужинали?

– Как у вас хорошо, Жанна!

– Ну нет, это очень старинный дом. А печки на самом деле красивы, их сделал, должно быть, такой же бравый майстер, как ваш отец. В новых квартирах белый печка и заводской кафель, а это ручной работа… В те времена, когда майстер-художник жил на земля, на свете было меньше людей… Мой внук тоже нравится этот красивый печка. Он говорит: когда нам новый квартира дадут, мы, бабушка, этот старый печка возьмем с собой, разве можно рушить работу такого майстер?..

Кирин сонный корабль плывет сквозь мглу ночи, развеваются его паруса. На подушке – голова Киры с тщательно промытыми волосами. Голова у Киры в бумажных рожках. Они называются «бигуди». Накрутить «бигуди» помогла ей Жанна.

– Ай, ай, ай, как ты изменилась, Кира!

– Все это вышло из-за волос. Дурацкая стрижка, верно?

– Ха-ха-ха! Ты разве Самсон? Разве сила твоя в волосах?

– Чего ты мелешь? Какой Самсон?

– Я – фея, – ответила Лайна. – Фея, а не кофейная мельница. Я не мелю. Я – звеню… Итак, ты в нем искала силу сопротивления. И ты нашла ее… Твой любимый – маньяк.

– Как ты смеешь так о нем?! Какое еще такое сопротивление?.. И маньяк – это Гитлер.

– Ах, Кира, со всеми вами так трудно сделалось говорить! Вы не боитесь фей! Хорошо. Я назову его «устремленный». Стрела!.. Посмотри – вот она прорезает воздух… Когда я ходила по этой земле, еще жили-были на свете стрелы и лошади.

– Лайна, существительного «устремленный» – нету! Не существует.

– До чего ты мне надоела, девочка. Я – фея. Грамматика – не отчизна фей.

Стало тихо.

– Лайна, мне страшно. Не засыпай.

– Кира, с той самой поры, как я обернулась камнем, я никогда не сплю.

– Лайна, скажи, «устремленные», это люди высокой жертвенной совести?

– Может быть, может быть… Но ведь страсти – они бессовестны. Удивительный век – век, когда совершенно забыли о феях! И мало думают о любви. Всех вас занимают вопросы совести. Кира, когда на земле еще жили феи, люди пели песни о доблести и любви. – А теперь вы поете о труде и войне. Но самые ваши любимые песни и сказки – о совести.

– А ведь я – красивая, Лайна! Верно?

– Девочка, разве любят самых красивых? Красота – великая сила, не спорю, ведь она дает человеку уверенность, поэтому красивый, случается, бывает и сильным…

– Лайна! Может, это плохо – любить? А?.. Валяй, говори правду!

– Валяют валенки, девочка. Я – фея, я не могу «валять». Я звеню. Любить – неплохо, любить хорошо. Но любящий не бывает силен. Он – уязвим. А в жизни действует право сильного, а не право правого.

…Звякнула дверца печи. На пол упали поленья. Присев на корточки, Жанна принялась разводить огонь.

– Лайна, ты здесь?

– Помолчи! Разве не понимаешь – меня затопили… Дай огню разгореться…

(И в сумерках занимающегося дня блеснула крошечная серебряная корона.)

– Лайна, ты уже разгорелась?

– Да.

– …Знаешь ли, я была еще совсем маленькой. И вот наш папа вдруг захотел уйти, оставить маму и нас. Он ушел. Мама сидела на табуретке и держала на руках Кешку. Она не плакала. Плакал папа. Я сказала: «Папа!» Он не ответил и начал спускаться с лестницы. Я – за ним. Я кричала: «Папа!» Он остановился и поднял меня. Я была очень маленького росточка, мне было четыре года. Я обняла папу, я уперлась в его щеку открытым, плачущим ртом.

Он сказал: «Осторожно, дочка, ты же меня задушишь». И повернул назад со своим чемоданом. Я помогала ему нести чемодан, а он мне сказал: «Не путайся под ногами».

Потом, когда я сделалась старше, папа рассказывал, что любил балерину, которая скакала в цирке на лошади. Она была очень красивой, говорил папа.

– Кири, вставайте! Раш-раш. Уже восемь утра.

– Доброе утро, Жанна. Какая странная у вас печка! Всю ночь ужасно громко гудела тяга и звякала дверка.

– Да что вы, Кири, я только что растопила ее. Кто ж топит на ночь? Спать будет плохо. Жарко… Со вчерашний вечер до самый утра я не подходила к печи…