На листке из общей тетради – несколько слов, таких бедных, таких холодных… (Кира еще не знала, что облечь свои чувства в слова – наука, требующая беззастенчивости и опыта.)

И это все?! Все?.. Неужели ему больше нечего мне сказать?..

…Вот наша улица, сквер. На коленях вон у того парнишки в голубой майке – транзистор. Транзистор орет… Вот двое супругов. Женщина вынула из сумочки бутерброды. «Питаются». Дышат воздухом.

Все вокруг – живут! А я, я…

– Товарищ дежурный, пожалуйста, вызовите солдата Костырика. Всеволода Костырика. Скажите ему, что сестра приехала… У нас заболела мама!.. Только вы не прямо ему скажите, а как-нибудь поосторожней, ладно?!

…Они успели отвыкнуть один от другого за двадцать дней. Кира почти не узнала его. Лицо его с округлившимися от страха глазами сказало ей: «Это я – Сева!»

А слова:

– Что с мамой? Кира!.. Говори правду.

– Если хочешь, ударь меня! Я солгала. Клянусь, давай пожую землю. Сева, на нас смотрит вон тот… с винтовкой.

Они отошли в сторонку.

– Давай-ка уйдем подальше.

– Кира, ты будто маленькая… Не хочешь понять, что без увольнительной мне уходить нельзя. Я – солдат.

– Хорошо, хорошо… А если я тебя при нем поцелую, как ты думаешь, ничего?

…Если б она была в силах думать, то, пожалуй, солгала себе, что все эти дни только то и делала, что не ела и не спала, а бежала, бежала навстречу этим рукам, глазам, этой шее, так беспомощно торчавшей из ворота гимнастерки…

– Отчего ты не приехала вместе с Катей… В воскресенье… Я ждал.

– Не хотела. Я бы при ней расплакалась.

…За высокой изгородью военной части – поля, уже голые по-осеннему. Вдалеке неровная полоса деревьев.

Прижавшись друг к другу, они шли и шли, удаляясь от части, – не один человек с двумя головами, а два существа, два сердца.

– Кира! Мне нужно назад.

– Хорошо. Я пойду с тобой.

Их окружал прелый запах озябшего леса. Они шагали, шурша по листве. И мнилось Кире, что только теперь все вокруг приобрело свой истинный лик, перестав притворяться, едва дождавшись тьмы и тишины ночи. Она слышала под ногами хруст опавших сучков, ее обдавало душным теплом толстоствольного дуба… И вдруг, наверху, будто чиркнуло лунной спичкой и подожгло деревья.

Они остановились и обнялись.

Сияя глазами, она глядела вверх задумавшись, перекусывая стебелек.

– Как ты думаешь, кто мы. Севка, «земляне» или «дети Земли», как Иенох?..

– Какой такой евнух?.. Кирилл, идем… Нам надо назад… Надо – в часть.

– Хорошо. Ладно.

Слепо и отчаянно она целовала его пилотку, стянув ее у него с головы, по-детски прижимая пилотку к себе…

– Я устала. Сева. Я посижу. Ладно?

«Что со мной?.. Неужели ее беспримерная наглость заставила меня полюбить ее?..»

– Хорошо. Давай посидим, Кира. Только одну минутку…

Они присели на мшистую землю.

– Севка, мне очень холодно!

Но ему не во что было ее одеть… Костер бы! Да где ж разживешься спичками?

Ему было жаль ее покрытых пупырышками от ночной свежести худеньких плеч, ее нежного подбородка, ее ситцевого платьишка, к которому прилипли сухие листья; жалко было стоптанных туфель на ее голых, детских, больших ногах… И он не знал, что эта нелепая жалость имеет кличку, имя, название…

Во влажном мху осторожно зашевелились желтоватые искры. Стало видно, что листки у деревьев желтые. Где-то запел петух. Раздалась осенняя птичья трель.

И пошло, и пошло. Лес верещал чириканьем и жидкими трелями. Это проснулись птицы.