– Я слушаю, – сказала трубка.

– Разрешите справиться, не нужен ли Институту дефектологии лаборант?

– Минуточку… Сотрудница, у которой есть единица, вне института. Попробуйте позвонить завтра.

Звонить она больше не стала. На следующий день – пришла в институт.

В кабинете, куда ее провели, сидела женщина лет пятидесяти.

Сочетание тяжелой нижней части лица и лба, широкого и большого, делали эту голову чем-то похожей на голову льва.

– Прошу. Садитесь.

Кира присела на краешек стула, переплетя пальцы, обхватила колени. Ноги, длинные, голые ноги (платье было выше колен), пришлось подобрать под стул.

– Я вас слушаю.

– Мне сказали, что вам нужна лаборантка.

– Нужна. Вы хотели бы поступить непременно к нам?

– Да.

– У вас есть на это свои причины?

– Есть… У вас неважные дефектологи…

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Когда окончили школу?

– В этом году.

– Ну что ж… Готовитесь к конкурсному экзамену в педагогический?

– Нет, не готовлюсь. В этом году я не собираюсь держать экзаменов. Решила пойти работать.

– Можно, знаете ли, совместить и то и другое… Извините… Не знаю, как вас величать.

– Зиновьева, Кира Ивановна… Если хотите, вы можете говорить мне «ты».

– Спасибо. Я действительно ищу молодого помощника. У меня уже два заявления. Одна из девушек окончила институт. Другая – студентка третьего курса.

Кира вздохнула.

– Ты не могла бы коротенько мне рассказать, почему твой выбор пал на дефектологию?

– Причина, должно быть, очень смешная… И странная. У меня глухонемой брат. Но когда я сделаюсь дефектологом… В общем, дела будут обстоять иначе.

Пожилая женщина внимательно рассматривала ее. И вдруг улыбнулась…

– Знаешь ли ты о том, уважаемая Кира Ивановна, будущий дефектолог, что ты вовсе не Кира Ивановна, а Мадонна Веласкеза!

– Да. Я знаю.

– Гм… Я бы сказала, скромностью ты не грешишь! Ни скромностью, ни притворством, ни лицемерием.

– С вами я не лицемерка.

– Спасибо… А с кем ты… как бы это… ну, даешь себе, что ли, этот неблагодарный труд?..

– Со всеми! Кроме тех, кого люблю.

– Извини меня за интимный вопрос… Но сколько же их, примерно?..

– Брат Сашка… И, кажется… В общем, еще один человек.

– Этот «один человек», погляжу, – счастливец!

– Нет… Потому что я ему часто лгу. Глаза ученой женщины хохотали.

– Девочка, а отчего ты такая худенькая?

– Я – вегетарианка… Ненавижу рыбу и мясо.

– А икру?

– Не знаю.

Улыбка ученой стала как-то еще отчетливей. Лицо ее выразило нескрываемое расположение.

– Из какой ты семьи?

– Я? Из обыкновенной.

– Превосходно! Что может быть лучше обыкновенной семьи! Но я, знаешь ли, то имею в виду, кем работает твой отец и сколько вас ребятни. Ты и брат?

– Нет. Нас пятеро… Папа – рабочий. Маляр. В общем, художник… У него превосходный вкус.

– Это замечательно, Кира, что у твоего отца отработанный вкус. Твоя мать, должно быть, красивая женщина?

Кира опустила глаза. Потом подняла глаза.

– Нет. Некрасивая. И никогда не была красивой.

– Ах вот оно что! Ты еще в том возрасте, когда дети и матери антагонисты?!

– Что вы! Ведь я вам уже сказала, что мне семнадцать лет.

– Да, да… Я вижу, что ты растешь и что это случай бурного роста… Не чувствуешь ли ты себя утомленной по временам?

– Чувствую. А все надо мной смеются. Все говорят, что я человек с ленцой.

– Напрасно смеются. А что ты читаешь, Кира? Нет ли у нас случайного совпадения вкусов?

– Я читаю вообще порядочно… Больше всего, пожалуй, люблю стихи…

– Да?.. Значит, у тебя, как и у твоего отца, отработанный вкус?.. А кого ты любишь больше всего?..

– Пастернака… Цветаеву… Из молодых – Юнну Гравиц.

– И хороший поэт эта Юнна Гравиц!

– Обещающий. Но пока она печаталась только в «Юности».

– Надо бы подписаться на «Юность»! Ну что ж… Может быть, ты расскажешь мне в двух словах, что с твоим братом, Кира?

– Он родился… То есть не совсем так… Он говорит немного. Мы научили его говорить.

– Кто именно?..

– Я и Кешка. И детский сад для глухонемых, Кешка – это мой старший брат.

– Значит, ты не самая старшая из детей?

– Я старшая. Кешка идет за мной.

– Все дети у вас здоровы?

– Да… Младший, Сашка, тоже, может быть, родился здоровым. Родился он семимесячным, а когда ему было два года – он заболел. У него был ужасный жар. Вот тогда, мне кажется, это случилось… Мама вообще не хотела, чтоб он родился.

Женщина слушала, не перебивая, чуть сощурив глаза. Помолчали.

– Отчего ваш институт называется «Дефектологический»? Кто же хочет быть дефективным? Сами подумайте!.. И вообще все не так берутся за дело… Я бы…

– Очень правильно, Кира. Твои соображения – соображения гуманиста. За границей таких детей называют «особыми». Они действительно отличаются от других, но часто оказываются наделенными замечательными способностями… У нас, к сожалению, нет времени для более пространного разговора. Ты очень любишь братишку?

– Больше всех! – И в потупленных глазах Киры сверкнул недобрый огонь. – Иногда я смотрю на него, и мне хотелось бы отомстить. Всем! Всем! Я знаю, что это глупо, несообразно… Но я так чувствую и все спрашиваю и спрашиваю себя: «Почему же он?.. Вот именно – он… Почему?.. Почему?.. Это такая большая беда… Иногда мне кажется…

– Полно, Кира. Полно, дружок… Жизнь – величайший дар, даже в тех случаях, когда человеку приходится испытывать всяческие страдания. А глухонемые – они жизнерадостны.

– Нет! Уж лучше вовсе не жить…

– Юность, Кира, легко расшвыривает богатства – свои и чужие. Наивно, что зрелые люди завидуют юности…

– Скажите, пожалуйста, вы заметили, что люди вообще не умеют думать? Они любят брать друг у друга – готовенькое.

– Нет, признаться, я этого не заметила… У тебя серьезные основания, Кира, быть зачисленной в Дефектологический институт. Я думаю, и более того, уверена, что ты бы работала хорошо… Но прикинь – смею ли я сделать выбор по внутреннему своему чувству?.. Вот если ты была бы студенткой, хоть вечернего факультета… Кстати, время еще не упущено. Ты могла бы попробовать… Конкурс в этом году большой, но что-то мне говорит…

– Лгать не стану… Не буду держать экзаменов. У меня на это есть веские основания.

– Не хочу быть назойливой. Подумай. Решишь сама.

– Я уже решила. Решила твердо. Значит, вы меня не берете?

– Нет. К сожалению, сейчас зачислить тебя не смогу… А кстати, тебе известно, что здесь зарплата невелика? Шестьдесят рублей. Может быть, это покажется маловато твоим родителям?

– Да что вы! Папа вообще и думать о том не думает, чтобы я работала. Он и мама хотели, чтоб я училась. Именно я… Мы… В общем, мы не нуждаемся. У нас даже квартира кооперативная. У меня отдельная комната. Но жить со своими я не хочу. И не буду… Мать третирует мое право на самостоятельность.

– Ага, – ответила женщина. – Разумеется, очень обидно, если тебя третируют. По-видимому, перед тем как тебя зачислить, мне бы следовало поговорить с твоими домашними. С отцом или матерью?

– Нет!.. Прошу вас. Я этого не хочу. Мне семнадцать… Своей судьбой я распоряжусь сама.

– Ну что ж… Понимаю, Кира. До свиданья. Рада была с тобой познакомиться…

– Я тоже! – улыбнувшись, сказала Кира и, опустив голову, тихо пошла к двери.

Когда, открывая дверь, она оглянулась, ученая, словно забыв о ней, продолжала дописывать ту страницу, от которой Кира ее оторвала.

«Отделалась!» – пожала плечами Кира.

– Дружок, – сказала женщина, поднимая голову, – оставь-ка свой адрес у секретаря… И не уходи такая сердитая… Надеюсь, мы еще встретимся. Если захочешь, можешь как-нибудь привести брата.