– …Севка, я даже вообразить, вообразить не могу – утром я просыпаюсь и знаю: нету тебя!.. Ты – в лагере… Я – к Маяковскому… Тебя нет… И нет в нашем сквере, и нету во всей Москве… Я хожу по улицам, ищу, но ты мне не откликаешься…

Чтобы лучше это вообразить, Кира остановилась, закрыла глаза кулаками.

Не помогло. Не воображалось.

– Кирилл, ты так говоришь, будто я отдаю концы! И не стыдно тебе? Каких-то жалких два месяца!.. Моргнуть не успеешь…

– А я не хочу моргать! Можно мне будет хоть приезжать в лагерь?

Он глянул искоса в ее сторону, польщенный, растроганный.

– Разве что по воскресеньям… С мамой и Катей.

И вдруг:

– Кира, ты не обидишься?

– Нет.

– Ты это все придумала? Ну, скажи!

– Да. Я – вру! Все я вру. И ты мне не верь, не верь…

Он нежно и благодарно прижал к себе ее локоть.

– Погляди: вот речка…

Странная речка – без песка и без гальки на берегах. Высокие, влажные травы ее опоясывают. Ни души кругом. (Две души – разве это одна душа?)

Раздевшись, «души» щупают воду пальцами разутых ног.

Дно мягкое, топкое. На воде какие-то листки величиной с ноготь. Неспешно и величаво гнется к земле нежнейшее зарево, небо будто просвечивает.

Вокруг много-много деревьев. Ни единой сосны: ольха, береза, клен, ясень.

От земли поднимаются испарения. Остроголовый дымок улетает в лес, выглядывает из-за каждого дерева… Стоит и раскачивается.

Сейчас уйдет солнце. Но небо не потемнело: светлое плывет оно над рекой и лесом. Вот стадо коров на том берегу. Пастух оперся спиной о дерево.

– Ах, чтобы вы окосели, проклятые! – что есть мочи орет пастух.

И должно быть, коровы со страху взяли да окосели. Ка-ак замычат – и домой, домой, опустив головы, тупо разглядывая длинные, влажные, колышущиеся стебли.

Кто-то осторожно, протяжно запел на ветке.

Кто это?.. Что это?

Полно. Уж будто не знаешь, что соловей. Дрожит в соловьином горле память о всех на свете закатах. Откинул голову и предался воспоминаниям. Задохнулся, не снеся восхищения, – выгнул горлышко, закатил глаза…

Это и был конец. Что же еще сказать? Он сказал все.

– Сева, мне холодно.

Он накинул ей на плечи свой пиджак.

Они сидели в траве, прижавшись друг к другу, она – в его пиджаке, он – в рубахе с засученными рукавами.

И вдруг, зажмурившись, сам не зная как это случилось, он прижался носом и подбородком к ее ногам Кира боялась пошевелиться. Он слышал сквозь платье тепло ее ног, она – его остановившееся дыхание.

– Сева!.. Ты бы хотел, чтоб мы стали сиамскими близнецами?

– Чего-о-о?!

– Ну, чтоб у нас, например, одно туловище и два носа… Или – нет. Лучше вот как: чтобы мы плечами срослись… Мы – такие, как есть, но у нас одно общее кровообращение. Не хотел бы?.. Нет?

– Кира, и откуда только у тебя силы берутся? С утра во рту ни росинки, а ты говоришь, говоришь…

– Ты голоден, да?

– А ты?

– Мне бы хлебца.

Голод погнал их к железнодорожной станции.

…Ожидая поезда, они жевали булку, отщипывая кусочки от свежей плетенки. Пожевав, повздыхав, она вспомнила, что ей чего-то недостает. Воды, что ли?

Нет. Вот чего ей хочется: целоваться.

И глянув снизу на его движущийся подбородок, она осторожно принялась его целовать.

– Ты что ошалела, Кира?

– Да.

Пассажиры, ждавшие поезда, проходя мимо них, останавливались и с большим интересом вглядывались в целующихся. При этом они горестно покачивали головами:

– Тьфу! Ни стыда, ни совести… Экая нынче пошла молодежь!