Среди шепотков, молчаний, среди миллионов и миллионов людей (каждому известно, что население Москвы – оно многомиллионное) шагают пары.

Среди пар, соединяющихся и расстающихся; среди пар пожилых супругов; школьников; рабочих; студентов; спортсменов; среди пар и не слыхавших о влюбленности; среди пар, изобретших влюбленность; среди пар, постигших, что значит дружба; среди пар, усвоивших нынче вечером (именно нынче вечером!), что и дружба вечною не бывает, шагают (видите?.. Нет?.. А вы поглядите!) – это они!

– …Я ждала, ждала. Я всю ночь в тот раз проревела. А ты даже не помнишь… Забыл, что мы целовались!

Молчание.

– Ну что ж, ну что ж… Все вы, ребята, одним миром мазаны.

– Между прочим, Кира… откуда у тебя эта отвратительная привычка – не здороваться с человеком?

– Не знаю… Иногда я словно какая-то сумасшедшая. Как будто бы меня нет.

– До того вырождаешься, что забываешь такие слова, как «здравствуй» и «до свидания»?

– Севка, брось!.. Я хотела тебе рассказать, пока не забыла… Помнишь Зойку?

– И далась же тебе эта Зойка!

– И вовсе она не «эта»… Я Зойку люблю и ею горжусь. Погоди, погоди… В общем, когда мы были в седьмом, нам задали Евгения Онегина. И она написала, что это произведение нереалистическое, потому что по настоящей правде активная роль в любви принадлежит самцу.

Он остановился и захохотал. Хохотал так громко, так искренне, что все на него оглядывались.

– Что с тобой. Ты с ума сошел?

– Извини. Минутку. Ха-ха-ха-ха!..

Широко раскрыв глаза, она озабоченно наклонилась к нему. И он ее бегло и быстро поцеловал.

– Да ты что? Посредине улицы?.. На глазах у народа?.. Какой ты… циничный, циничный!

– Прости, Кирок… В самом деле это нехорошо.

Она зажмурилась и, прикрывая лицо, побежала прочь…

Бодро мчались они вдоль улицы.

Выбившись из сил, она ворвалась в чужой подъезд. Остановилась, раздавленная. Якобы подкошенная стыдом.

Помолчали.

– Поклянись, что больше ты никогда, никогда, никогда… Что это было в последний раз?

– Клянусь! Если хочешь – пожую землю.

Она сделала над собой усилие и расплакалась. У доброго малого сжалось сердце. Он принялся целовать ее плачущие глаза, платье, руки; гладил Кирины брови, влажные щеки.

– Но ты же клялся… Клялся! Ты землю ел…

– Да. Но что же мне делать, если активная роль…

…Пустынными стали улицы. Тут и там раздавались чьи-то шаги, такие отчетливые в тишине городской ночи…

Солдаты, несшие караул у Ленинского Мавзолея, стояли недвижные, бессменные, как мгновения, – ибо время движется, солдаты сменяются, но неизменны мгновения во времени: в каждых сутках – часы; а в месяцах – сутки; а год – дробится на месяцы… Такова жизнь.

Дробятся темные воды Москвы-реки… Погасло одно окно, четыре, шесть, десять… Редкими стали световые дробящиеся дороги.

Ночь. На смену ей, как оно и положено, грядет утро.

– Сева, я пить хочу.

– Здесь, Кирилл, понимаешь ли, где-то близко был автомат. Вот! Погоди, у меня в кармане есть мелочишка.

Они пили воду с сиропом и без сиропа. Они чокались и, сталкиваясь носами, пили одновременно из одного стакана.

Он все бросал и бросал в автомат трехкопеечные монеты… Подставив руки, она набрала в ладони пузырившейся воды, умыла лицо.

Осторожны шаги городского солнца. Тихо выкатило оно на площадь. Проехал, твердо помня свои дневные обязанности, грузовичок, развозящий хлеб. Промчалась «Скорая помощь».

Прохожий. Еще один…

– Значит, сегодня вечером?

Взмах ресниц.

– Где?.. Давай на площади Пушкина.

– Что ж. Давай.

– В котором часу?

– В шесть. Только, пожалуйста, не опаздывай, Севка…

Она поднимается вверх по лестнице. Как ни странно, но двери распахиваются мгновенно. У дверей – одетая Мария Ивановна. Глаза ее сухи и страшны. А лицо заплакано.

– Ты… Ты жива?!

– Ой, мама… Какая ты скучная!

– Знаешь ли, раньше сама народи детей… А потом, потом…

Слов недостало. Мария Ивановна размахнулась и отпустила Кире увесистую пощечину.

– А-а! – заорала Кира.

…Сделалось тихо.

– Погляди-ка в щель… Как же так, не узнала, не расспросила! Если что с ней случится, я… я… – бормотал подвыпивший от тоски и тревоги Зиновьев. – Ты думаешь, наша дочь – обыкновенная девушка?.. Нет!.. А ну погляди-ка в щель… Помнишь, в школе у них девчонка спрыгнула с лестницы! С четвертого этажа… Из-за матери. Крикнула: «Пожалеешь!» – и головой вниз… Пусть как хочет, что хочет… Пойди погляди-ка в щель! Тоже мать… Э-эх! Да лучше бы ты меня варом обварила!.. Да лучше бы ты у меня руку оттяпала… Правую. На, бери.

– Пара пятак, – отвечала Мария Ивановна. – Яблочко от яблоньки недалеко катится. Отцова дочка – вот она кто, твоя «необыкновенная»!