Суворов любил лихую езду. То ли верхом, то ли в возке, но непременно так, чтобы дух захватило, чтобы ветер хлестал в лицо.

Дело было на Севере. Как-то Суворов уселся в санки и вместе с Прошкой отправился в объезд крепостей. А в это время из Петербурга примчался курьер, важные бумаги привёз Суворову. Осадил офицер разгорячённых коней у штабной избы, закричал:

– К фельдмаршалу срочно, к Суворову!

– Уехал Суворов, – объяснили курьеру.

– Куда?

– В крепость Озёрную.

Примчался офицер в Озёрную.

– Здесь Суворов?

– Уехал.

– Куда?

– В крепость Ли́колу.

Примчался в Ликолу.

– Здесь Суворов?

– Уехал.

– Куда?

– В Кю́мень-град.

Прискакал в Кюмень-град.

– Здесь Суворов?

– Уехал…

Уехать Суворов уехал, да застрял в пути. Один из коней захромал. Пришлось повернуть назад. Двигались шагом, едва тащились. Прошка сидел на ко́злах, дремал. Суворов нервничал, то и дело толкал денщика в спину, требовал погонять лошадей.

– Нельзя, нельзя, ваше сиятельство, конь в неисправности, – каждый раз отвечал Прошка.

Притихнет Суворов, переждёт и снова за Прошкину спину. Не сиделось фельдмаршалу, не хватало терпения тащиться обоз ной клячей.

Проехали версты две, смотрит Суворов: тройка навстречу. Кони птицей летят по полю. Снег из-под копыт ядрами. Пар из лошадиных ноздрей трубой.

Суворов аж привстал от восторга. Смотрит: вместо кучера на козлах молодой офицер, вожжи в руках, нагайка за поясом, папаха на ухе, кудри от ветра вразлёт.

– Удалец! Ой удалец! – не сдержал похвалы Суворов.

– Фельдъегерь, ваше сиятельство, – произнёс Прошка. – Видать, нездешний, из Питера.

Смотрит Суворов, любуется. Дорога зимняя узкая, в один накат. Разъехаться трудно. А кони всё ближе и ближе. Вот уже рядом. Вот уже и храп, и саночный скрип у самого уха.

– Сторонись! – закричал офицер.

Прошка замешкал: не привык уступать дорогу.

– Сторонись! – повторил офицер, и в ту же минуту санки о санки – бух!

Вывалились Суворов и Прошка в снег, завязли по самый пояс.

Пронёсся кучер, присвистнул, помчался дальше.

Поднялся Прошка, смотрит обозлённо фельдъегерю вслед, отряхивает снег, по-дурному ругается.

– Тише! – прикрикнул Суворов и снова любуется: – Удалец! Помилуй Бог, какой удалец!

Три дня носился офицер по северной русской границе. Наконец разыскал Суворова.

– Бумаги из Петербурга, ваше сиятельство.

Принял Суворов бумаги, взглянул на фельдъегеря и вдруг снял со своей руки перстень и протянул офицеру.

– За что, ваше сиятельство?! – поразился курьер.

– За удаль!

Стоит офицер, ничего понять не может, а Суворов опять:

– Бери, бери. Получай! За удаль. За русскую душу. За молодечество!