В рубке замигали сигналы. Пожар. Боцман тащил брандспойт. Моряков командовал:

– Ломать дверь! Там кто-то горит!

И тогда из двери, весь в клубах табачного дыма, появился Пионерчиков.

Бурун выпучил глаза.

Моряков присмотрелся и, отогнав ладонью дым, спросил:

– Пионерчиков, что это значит? Вы курите?

В трубах испуганно зажурчала вода.

– В туалете? – снова спросил Моряков.

И Пионерчиков почувствовал, что самый горький час его наступил. Бурун, сворачивая шланг, сочувственно посмотрел на штурмана.

– Та-ак, – сказал Моряков. – Та-ак… А я-то думал, вы будете капитаном. – И Моряков, горько усмехнувшись, пошёл к трапу.

– Я буду капитаном, – вздохнул Пионерчиков. В горле у него скребло, будто туда сунули сапожную щётку.

Но Моряков сурово оглянулся и сказал:

– Сначала на вашем месте я бы пошёл и извинился перед Перчиковым и Солнышкиным.

– За что?! – воскликнул штурман.

– За то, что вы сорвали им великолепный опыт, – сказал Моряков. – За отсутствие обыкновенной внимательности!

Он был так взволнован, что полчаса ходил по каюте. Потом достал из шкафа ящичек с сигарами, которые тоже держал для иностранных представителей, подумал и вышвырнул его в иллюминатор. Ящичек нырнул, вынырнул и быстро побежал вперёд за течением.

В дверь постучали.

– Войдите! – сказал Моряков.

И в каюту, насупясь, вошёл Робинзон.

– Ах, Евгений Дмитриевич, – сказал он, – что-то мне не по себе.

– Да что вы, Мирон Иваныч, – забеспокоился Моряков. – Где Челкашкин? Вы у него были?

– Челкашкин тут ни при чём, – сказал Робинзон. – Не могу видеть, как наказывают невиновных!

Моряков тоже нахмурился и потёр ладонью затылок:

– Эх, Мирон Иваныч, я и сам жалею. Но ведь чего не случается!

Он хмуро выглянул в иллюминатор, потом улыбнулся и хлопнул в ладони:

– А знаете, кажется, всё складывается неплохо!

Несмотря на все события, океан сверкал. Солнышкин красил палубу, Перчиков чинил транзистор. А к друзьям, описывая круги, робко приближался Пионерчиков.