В самую жгучую жару Солнышкин заступил на вахту.

«Даёшь!» так накалился, что из-под него валил пар, как из-под утюга. Но океан был прекрасен. Широкие волны слегка приподнимали судно, и Солнышкин замирал от радости полёта. Штурвал он уже держал получше любого Петькина. Всё было в порядке, и маленький бронзовый компас – тот самый компас, который подарил ему когда-то Робинзон, – на его руке тоже показывал: норд, норд! Всё правильно. Полный порядок. Рядом с Солнышкиным сидел пёс. Иногда он бросался к окну и, поставив лапы на подоконник, дружелюбно лаял. Это среди волн появлялся Землячок и, делая свечу, выпускал белый фонтанчик.

– Подумать, какая удивительная привязанность! – говорил Моряков, прохаживаясь по рубке. – Кит провожает судно от Камчатки до экватора! Невероятно!

При слове «экватор» у Солнышкина кружилась голова и сердце, как быстрый поплавок, взлетало и опускалось от волнения. До экватора оставалось несколько дней пути!

Отойдя от окна, пёс завилял хвостом. По трапу застучали тихие шаги, и в рубку в одних трусиках и ботинках вошёл загорелый сухонький Робинзон. Моряков покосился. Даже Робинзону он не мог позволить так ходить по рубке. Подумать, вместо брюк – мятые трусы, вместо отутюженных штанин – волосатые ноги! Но старик, держа в руке спелый банан, был так увлечён какой-то мыслью, что Моряков только и спросил:

– Что с вами, Мирон Иваныч?

– Послушайте, Евгений Дмитриевич, что это такое? – поднял руку старик.

– Помилуйте, Мирон Иваныч, банан, обыкновенный банан, – ответил Моряков, удивлённый таким пустяковым вопросом.

– А что для вас в детстве значило обыкновенное слово «банан»? – посмотрел на него Робинзон.

Моряков задумался.

– Банан, – сказал он, – ну, банан, пампасы, джунгли… – И вдруг он улыбнулся: – И конечно, плавание, дальние страны.

– А кокосовый орех? – прищурив глаза, спросил Робинзон.

Моряков посмотрел вдаль:

– Океаны, экватор, Африка, Австралия. – Голова у него закружилась, как у Солнышкина.

– А вы помните стихи, Евгений Дмитриевич:

– А как же! – воскликнул Моряков. И вскинул руку:

Он уже не замечал трусов Робинзона.

– А если дать ребятам не пылинку, не орех, а целый дворец чудес, – сказал Робинзон, – с кокосами, с якорями, с пальмовыми рощами…

– А что, это великолепная мысль! Великолепная, а, Солнышкин?! – воскликнул Моряков. – Разве у нас нет якорей? Разве мы не найдём кокосовых орехов?

– Ах, Евгений Дмитриевич! – прошёлся по рубке Робинзон. – Если бы я мог, я подарил бы им целый необитаемый остров. – Он внимательно осмотрел знойный горизонт. – Целый остров!

– С обезьянами, с попугаями, с пингвинами! – крикнул Солнышкин.

Но Моряков грустно улыбнулся.

– Ах, Мирон Иваныч, это уже фантазия! Фантазия! – повторил Моряков. Он мог поверить в летающие тарелки, но в неведомые острова Моряков не верил. Он когда-то и сам мечтал назвать какой-нибудь островок именем доброго старика, но…

– Неужели ни одного? – спросил Робинзон.

– Не может быть! – воскликнул Солнышкин.

А сидевший мирно пёс, подпрыгнув, залаял.

– Может быть, вы имеете возражения, – спросил, наклонившись к нему, капитан, – или собираетесь сами открыть необитаемый остров?

Пёс бодро вильнул хвостом.

– А вот для дворца мы кое-что подберём. Вот здесь. – И, повернувшись к висевшей на стене карте, капитан показал на крохотное пятнышко среди голубых пространств: – Видите этот коралловый островок? Мы будем проходить мимо него. И уж как-нибудь на денёк забежим. Забежим, Солнышкин?

Побелевший от солнца и соли чубчик Солнышкина взметнулся кверху. Тряхнул ушами и залаял пёс.

Коралловый остров! Но, как и старому Робинзону, Солнышкину очень хотелось открыть свой, хотя бы самый маленький, островок.