Солнышкин высунул голову из сугроба и встряхнулся. Перед глазами мелькнули и пронеслись миллионы белых хлопьев. Рядом выбирался из снега артельщик, а чуть дальше ворочался снежный ком, из которого торчали руки мистера Хапкинса.

– Яйцо! – вскрикнул испуганно Солнышкин, но провёл рукой по свитеру и успокоился.

– «Яйцо»! Тут из самого чуть яичница не получилась! – ворчал Стёпка.

– Идём скорей! – сказал Солнышкин. Он посмотрел на птицу и, сняв фуфайку, укутал в неё пингвина. Самому ему оставался бабушкин свитер.

– Хе-хе, зачем торопиться? Лучше один выговор, чем две сломанные ноги, – отмахиваясь от снега, промычал артельщик. – Зачем т-т… – И вдруг он схватился за ворот. На шее болтался обрывок шнурка! Стёпка бросился к Хапкинсу. Но, нащупав что-то под рубахой, немного успокоился и заторопился за Солнышкиным. – Пошли!

Мороз поджимал так, что коченели носы и на фуфайках трещали пуговицы. Солнышкин спешил к пароходу.

– Держись! Там Челкашкин в два счёта вылечит, – подбадривал он пингвиньего капитана, не чувствуя, что птица становится тяжёлой. Он с трудом переставлял ноги и, конечно, не слышал разговора, который вели артельщик и бегущий за ним сугроб средней величины, говоривший голосом Хапкинса.

– Мистер Стёпка, тысяча долларов, пока не выпала.

– Нью-Йорк, Сан-Франциско, Рио-де-Жанейро! – прохрипел Стёпка и в страхе остановился: жемчужина соскользнула в штанину.

– Теперь только пятьсот долларов, – пропел «сугроб».

– Нью-Йорк и Сан-Франциско, – сказал артельщик и плотно сдвинул колени.

– Сто долларов, – пропищал Хапкинс.

– Сан-Франциско! – крикнул артельщик и вдруг подскочил, словно сойдя с ума.

Ощупав штанину, которая выбилась из голенища, он взвыл и бросился назад. За ним, подпрыгивая на коротких ногах, помчался «сугробчик», в котором трудно было узнать директора крупнейшей торговой фирмы.

– Пропала, пропала! – дрожал артельщик. Он упал на четвереньки и, принюхиваясь к следам, пополз, разгребая вокруг себя снег и льдины.

У полыньи он остановился и схватил что-то сверкнувшее перед его глазами. Но в ту же секунду в его кулак вцепилась хваткая, вынырнувшая из метели рука.

– Моя! – прохрипел артельщик.

– Моя! – взвизгнул из метели мистер Хапкинс.

Каждый тянул находку к себе, а пурга наметала вокруг снег, и брызги с океана обдавали всё растущий сугроб…

А Солнышкин пробивался сквозь пургу и нёс на спине большую заснеженную птицу. На секунду он остановился отдохнуть и внезапно услышал, как под свитером что-то громко ударило: тук-тук-тук…

Солнышкин замер. Толчок раздался снова, и там, где лежало пингвинье яйцо, хрустнула скорлупа, а в бок Солнышкину упёрся твёрдый острый клюв.

Солнышкин запустил под свитер руку, и в пальцах у него затрепыхалось маленькое пушистое существо. Он услышал, как чисто и нежно пульсирует крохотное сердечко.

«Живёт!» – улыбнулся Солнышкин. И хотя он очень устал и ему очень хотелось сесть, он ещё быстрей пошёл наперекор вьюге. Но вьюга постепенно меняла направление, кружила, и Солнышкин двигался за ней по невидимому снежному кругу.

Сквозь снег на него иногда падали лучи садящегося солнца. Тогда на бесконечном снежном полотне возникала его огромная тень. И чем сильнее гудела и выше поднималась метель, тем больше эта тень разрасталась, тем быстрей она шагала по гудящим снегам Антарктиды.