Солнышкин сбросил сапоги и, грустно шмыгая носом, пошёл греться поближе к машинному отделению, от которого тянуло теплом, как от хорошей домашней печки. Он прислонился спиной к горячей переборке и задумался.

Ту-ту-ту… – постукивала машина. Ту-ту-ту… – постукивали у Солнышкина в голове горькие мысли. Ему хотелось пойти к Пионерчикову, извиниться и сказать что-нибудь очень хорошее. Но ведь не скажешь: «Пионерчиков, вы не жених и невеста»! Пионерчиков ещё больше обидится! Вот если бы рядом был магазин, пошёл бы купил коньки и…

До Солнышкина донёсся длинный весёлый звук: дз-з-з… – и из токарной мастерской, как из шланга, посыпались искры. В глазах у Солнышкина тоже сверкнули искры, и он бросился в токарку. Там стоял Мишкин. Он вытачивал какой-то болт, напевая федькинскую песню: «Плавали, братцы, знаем!» Перед ним, рассыпая метеориты, вертелись наждачные колёса, работал станок, гудела паяльная лампа.

– Слушай, Мишкин, – сказал Солнышкин, – ты всё можешь выточить? – И глаза у него сверкнули, как новенькие, пахнущие маслом «снегурки».

Огромный Мишкин выключил рубильник и удивился такому вопросу.

– Пароход могу выточить! – сказал Мишкин и поправил берет. – Не веришь? – И он взял замасленными руками кусок болванки, будто именно из неё собирался сработать новенькое судно.

Но Солнышкину не нужен был пароход.

– А коньки можешь сделать? – спросил Солнышкин.

– Собираешься установить антарктический рекорд? – захохотал Мишкин.

– Не я, – сказал Солнышкин. И он поделился с машинистом своими печалями.

– Ха-ха, нашёл печаль! – рассмеялся Мишкин. – Так это же дважды два! Тебе что – «ласточки», «снегурки», «ножи»?

– Какие-нибудь, – усмехнулся Солнышкин.

– Ну ладно, сделаем коньки марки «Даёшь!», – подмигнул Мишкин и запустил станок.

Из-под резца на пол побежали горячие стружки. С их дымком незаметно улетучивались все грустные мысли Солнышкина и, как новенькие коньки, возникали бодрые, лёгкие, радостные… Всё звенело, грохотало и пело вместе с Мишкиным: «Плавали, братцы, знаем!»

– Включай наждак, – сказал Мишкин и передал Солнышкину два горячих бруска. – Затачивай.

Круги завертелись. Солнышкин приложил к ним полозья, и среди искр, как ракеты среди метеоритов, заблестели маленькие коньки необычной формы.

Скоро ликующий Солнышкин вышел из мастерской со свёртком под мышкой. Он огляделся, открыл дверь в каюту Пионерчикова и положил свёрток прямо на кровать. Потом подумал и написал на бумаге: «Тысяча рекордов!»

Солнышкин представил шумные трибуны стадиона, мерцающий лёд, на котором Пионерчиков выписывает самые фантастические фигуры, и внезапно сник. На одной из трибун он увидел Марину, улыбающуюся Пионерчикову…

«Ну что ж… Пусть улыбаются, – вздохнул он. – Людям нужно делать добро. Пусть себе улыбаются. А у меня найдутся дела поважней». И он посмотрел в иллюминатор. Скоро должна была показаться Антарктида.