Всю ночь беспокойно ворочался на постели Павлик.

В туманных, неясных обрывках дрёмы грезились ему какие-то гнусные мошенники в меховых лисьих шубах и блестящих чёрных цилиндрах. У одного в руках была сабля, у другого из-за пазухи выглядывал пистолет.

Кривляясь и злобно ухмыляясь, они крались друг за другом по бесконечным полутёмным залам с натёртыми до блеска полами. В залах висели ковры и картины, на полках стояли вазы и самовары, и Павлик понял, что это музей.

Лифтёрша тётя Катя дремала в углу на табуретке. Мошенники скрутили ей руки, сунули в рот огромную ириску.

«Караул!» – хотела закричать тётя Катя и превратилась в Павлика.

«Караул!» – хочет крикнуть Павлик, но ириска залепила ему рот, склеила зубы. А мошенники, мерзко захохотав, подскочили к тёмной стене, на которой висела закрытая занавеской картина.

«Вот она! Я давно за ней охочусь!» – заорал один и сдёрнул занавеску.

На картине улыбалась старинная дама с розой в руках, в кружевном жабо и в поролоновой курточке. На шее у дамы блестело ожерелье из пуговиц.

«Тебе показалось, – качала она головой. – Вечно вы, мальчишки, бог знает что придумаете!»

Но мошенники не дали ей договорить. Они сдёрнули картину со стены и потащили её по Краснобаррикадному переулку.

Павлик хотел броситься за ними, но откуда-то выскочил Финдлей и стал громко лаять.

А мошенники удалялись. Один из них повернулся, скорчил рожу и сделал Павлику нос.

«Иди-ка ты лучше спать! – крикнул другой. – Эх ты, Тефтеля!»

«Тефтеля! Тефтеля!» – захихикала дама в прореху пальто.

«Да! Да! Да!» – лаял Финдлей.