Наш двор – колодец. И в колодце этом рано начинался вечер, потому что солнечные лучи не могли проникнуть внутрь двора. Они натыкались на пятиэтажные стены, и только буфет, стоящий на крыше, да верхушка американского клёна были освещены.

Бабушка Волк сидела, как всегда, под американским клёном и, когда мы вошли во двор, сказала:

– Хочешь, Крендель, я тебе шифоньер отдам?

– Конечно, чего там! – крикнул дядя Сюва. – Бери шифоньер, Крендель, купишь новых голубей. А сейчас сыграй что-нибудь, душа просит. Воскресенье ведь.

Крендель вынул из кармана гармонику, безвольно дунул в лады – жалобный, щемящий, печалящий душу звук выполз из неё и поник в нижних ветках американского клёна. Дядя Сюва нахмурился.

– Ладно, Крендель, – сказал он. – Подкину тебе трояк на голубей.

– «Трояк»! – встряла Райка. – Взялся давать – давай, а то – «трояк»!

– Откуда у меня больше? – обиделся дядя Сюва. – Сама знаешь, какая у меня пенсия. Даже телевизора нет.

– На лимонад хватает, – сказала Райка. – Только об своём роту и думаешь. Я бы Кренделю и пятёрку дала, если б он много не воображал.

– Эх, – сказала бабушка Волк, – сейчас бы селёдочки баночной.

– Да что ж вы, бабушка! – крикнул дядя Сюва. – Сегодня на Таганке селёдку давали. С красными глазами.

– С красными всю разобрали! – крикнула сверху тётя Паня. – Осталась только с голубыми!

– Люблю красноглазку, – сказала бабушка Волк.

– И правильно, – заметил дядя Сюва. – Если у селёдки красный глаз, значит, посолена как надо, а если голубой – пересол.

– Слазим на голубятню, – сказал Крендель, убирая гармошку в карман. – Поглядим, может, ещё след найдём. А что? Так бывает.

По пожарной лестнице через чердак вылезли мы на крышу. Крендель стал шарить вокруг голубятни, а я и не искал никаких следов, я давно понял, что все эти поиски ни к чему. И Крендель чувствовал это, но поиски как-то успокаивали. Конечно, он переживал всё сильней меня, но и он, в конце концов, понимал, что не так уж велика беда, бывают в жизни печали пострашней.

– Если б это были не голуби, а телевизор, я бы и не волновался, – сказал Крендель. – Но голуби-то живые, сам понимаешь.

– Ещё бы, – сказал я.

– И летают, – добавил Крендель, глянув в пустое небо.

С крыши нашей не было видно так далеко, как с кармановского мостика, но всё-таки мы видели почти всю Москву. Серые шпили высотных домов. Новоспасский, Андроньевский и, конечно, весь наш Зонточный переулок лежал под нами. Рыбами плавали по крышам предзакатные блики, соскальзывая вниз, ныряли на дно переулка.

Как огромный зонт, с одной стороны пасмурный, с другой – ослепительный, стояло небо над Зонточным переулком. Вдали, у Крутицкого теремка, кто-то гонял голубей, и они совершали по небу широкий круг от Москвы-реки до Крестьянской заставы.

– Чьи это голуби?.. – задумался Крендель, стараясь по манере полёта угадать, кому принадлежит стая. – Широконосовы… – ответил он сам себе. – А это чей?

Одинокий голубь шёл по небу и был ещё далеко от нас, над Вековой улицей. Светлой точкой, иголочным ушком светился он в огромном небе.

– Одинокий, – печально сказал Крендель.

Да, бывают такие – одинокие голуби. Не дикие, не домашние. Хоть и вывелись они в городе, на голубятне, а всё равно летают и живут одиноко – ни к сизарям не могут пристать, ни к витютням, ни к домашним стаям. Что-то в них есть такое, от чего они мучаются всю жизнь. Тянет дикая стая, но и от дома, от города, где родились, не могут они оторваться. Так и мечутся меж тёплым городом и дальними лесами.

«Вот так же и я, – думал в это время совсем нами позабытый жилец Николай Эхо. Он стоял у окна в двадцать девятой квартире и тоже глядел на одинокого голубя. – Вот так же и я, – думал он. – Такой же одинокий голубь – летаю, парю, порхаю, а что толку?»

Жилец перегнулся через подоконник и глядел то на одинокого голубя, то на окна Райки Пауковой. Глаза его отчего-то покраснели, и сердце билось мягкими толчками.

«Куда ты летишь, мой пернатый друг?!» – хотелось крикнуть Жильцу, но он удержался.

Одинокий голубь обошёл Крестьянскую заставу, далеко вверху, очень высоко пролетел над Широконосовой стаей и вдруг остановился в воздухе, сложил крылья и вниз головой стал падать на землю.

Перекувырнувшись пятнадцать раз, он раскрыл крылья и мягко опустился на резную буфетную верхушку.