В школьные годы Грант усвоил, что, когда сталкиваешься с трудной проблемой, имеет смысл отложить ее на время. Задача, которая вчера вечером казалась неразрешимой, в утреннем свете может стать простой и совершенно ясной. Этот урок Грант никогда не забывал и пользовался им и в личной жизни, и в работе. Зайдя в тупик, он переключал свое внимание на что-нибудь другое. Так и теперь. Хоть он и не последовал совету Брюса относительно ежедневного повторения молитвы, он учел слова начальника – «не думать о бурчании в животе». В деле Сирла он зашел в тупик. Поэтому он бросил о нем думать и обратил свои помыслы на Тома Большой Палец. Тот, кто сегодня называл себя Томом Большой Палец, судя по всему, был тем самым «арабом», который прожил две недели в отеле на Стренде и исчез, наплевав на такую формальность, как оплата счета.

Рутина будней, в которых работы было всегда больше, чем людей, способных выполнить ее, засосала Гранта, и Сэлкотт-Сент-Мэри исчезла с экрана его сознания.

Шесть дней спустя мысли Гранта неожиданно вернулись к этой теме.

Он шел по южному тротуару Стренда, направляясь к Мэйден-лейн. Довольный отчетом, который он написал и по возвращении после ланча в Ярд собирался вручить Брюсу, Грант лениво поглядывал на выставленную в витрине большую коллекцию дамских туфель – и это на такой непопулярной среди женщин улице, как Стренд. Вид дамской обуви напомнил Гранту Дору Сиггинс и туфли, которые она купила для танцев. Начав переходить улицу, Грант улыбнулся, вспомнив живость девушки, ее болтовню и дружеские колкости. В результате она чуть не забыла свои туфли, хотя на автобус опоздала, потому что покупала их. Они лежали рядом с ней на сиденье, так как не поместились в ее набитую хозяйственную сумку, и Гранту пришлось протянуть их Доре. Не очень аккуратный пакет в дешевой коричневой бумаге, каблуки…

Грант остановился как вкопанный.

Шофер проезжавшего мимо такси с перекошенным от гнева и испуга лицом проорал что-то ему в ухо. Заскрежетали тормоза – это грузовик остановился у самого его локтя. Полисмен, услышав скрип тормозов и негодующие крики, неторопливо, но целеустремленно двинулся к ним. Грант не стал ждать. Он кинулся к первому приближающемуся такси, распахнул дверь, вскочил и бросил шоферу:

– Скотленд-Ярд, и побыстрее!

– Эксгибиционист! – проворчал шофер и помчался по набережной.

Но Грант не слышал его. Его мозг работал. Давно досуха высосанная проблема неожиданно приобрела новизну и увлекательность – теперь, когда она снова всплыла на поверхность. В Ярде Грант бросился искать Уильямса, а найдя, спросил:

– Уильямс, помните, вы сказали мне по телефону, что все ваши уикхемские заметки годятся только для мусорной корзины? А я ответил – никогда не выбрасывайте свои записи.

– Помню, – отозвался Уильямс. – Я тогда был в городе и охотился за Бенни Сколлом, а вы в Сэлкотте тралили реку.

– Вы, случайно, не последовали моему совету, а?

– Конечно же последовал, сэр. Я всегда следую вашим советам.

– И ваши записи целы?

– Они здесь, у меня в отделе.

– Можно мне взглянуть на них?

– Конечно, сэр. Хотя не уверен, сумеете ли вы прочесть их.

Это действительно оказалось нелегко. Отчеты, подаваемые Уильямсом, бывали написаны безукоризненным ученическим почерком, но, делая заметки для себя, он позволял себе беглую скоропись.

В поисках желаемого Грант листал страницы блокнота.

– Девять тридцать Уикхем – Кроум, – бормотал он. – Десять пятнадцать Кроум – Уикхем. Десять пятнадцать Уикхем – Кроум. М. М. проселок к ферме: старый – что старый? – с ребенком.

– Старый рабочий с ребенком. Я не писал подробно, кто сидел в автобусах, когда они отходили от конечного пункта. Только кого подбирали по дороге.

– Да, да, знаю. Понятно. «Перекресток Длинная Канава». Где это?

– Это зеленая площадка, что-то вроде общественной лужайки, на окраине Уикхема. Там всякие ярмарочные штучки – карусели и прочее.

– Помню. «Двое мужчин с каруселей. Известны». Что это – «известны»?

– Лично знакомы кондуктору автобуса по другим поездкам.

– «Женщина, в Уоррен-Фарм. Известна». А что там после?

Уильямс перевел Гранту то, что было «после».

«Интересно, что бы сказал Уильямс, если бы я обнял его и расцеловал на манер того, как это делают в Ассоциации футбола в ответ на удачный гол?»

– Можно, я на время возьму их с собой? – спросил Грант.

Он может держать заметки сколько угодно, заверил Уильямс. Вряд ли от них теперь будет польза. Если… если, конечно…

Грант увидел, как в глазах Уильямса забрезжило понимание того, что интерес Гранта к его заметкам проистекает не только из академической любознательности. Но Грант не стал дожидаться вопросов. Он пошел к Брюсу.

– Я убежден, – проговорил Брюс, уставившись на Гранта, – что сотрудники низших рангов этого учреждения затягивают дела в отелях, чтобы можно было сидеть там с хозяином в задней комнате и пить за счет заведения.

Грант пропустил мимо ушей эту клеветническую шутку.

– Вы принесли обычный отчет, а потом собираетесь спокойно отправиться на ланч, или у вас есть что рассказать мне?

– Думаю, я набрел кое на что, и это доставит вам удовольствие, сэр.

– Это должно быть нечто необыкновенное, чтобы доставить мне удовольствие сегодня, как, возможно, вы уже заметили.

– Я обнаружил у него пристрастие к шерри-бренди.

– Очень интересно, должен признаться. Восхитительно интересно! И что хорошего, думаете вы… – Внезапно от осенившей его догадки блеклые маленькие глазки Брюса засияли. Он посмотрел на Гранта как коллега на коллегу. – Не может быть! – воскликнул он. – Гамбург Вилли!

– Похоже на то, сэр. Все тавро его, и из него мог получиться превосходный «араб», с его-то профилем.

– Гамбург! Так, так! А что он получил, ради чего стоило так рисковать?

– Тихую жизнь в течение двух недель и кое-какое удовольствие.

– Дорого обернется ему это удовольствие. Полагаю, у вас нет никаких идей в отношении того, куда он мог смыться?

– Ну, я вспомнил, что он жил с Мэбс Ханки, а Мэбс этой весной собиралась в «Акацию» в Ницце. Так что я провел бóльшую часть утра на телефоне и обнаружил, что наш Вилли, или тот, кого мы принимаем за Вилли, живет там же под именем мсье Гужона. О чем я пришел попросить, сэр… может быть, теперь, когда выдача его и все прочее – чистая рутина, кто-нибудь другой займется этим, а меня бы освободили на день или два для кое-чего другого.

– Чем вы собираетесь заниматься?

– У меня появилась новая идея по поводу дела Сирла.

– Но-но, Грант! – предостерегающе проговорил Брюс.

– Идея слишком незрелая, – «и глупая», добавил он про себя, – чтобы обсуждать ее, но мне очень бы хотелось потратить немного времени и посмотреть, что это даст.

– Полагаю, после шерри-бренди вы уверены, что я не могу отказать вам.

– Благодарю вас, сэр.

– Но если идея не будет укладываться в рамки, надеюсь, вы бросите ее. У нас тут полно работы, так что нечего гоняться за радугой и золотыми горшками.

Грант вышел из кабинета начальника и отправился в погоню за своим золотым горшком. Первое, что он сделал, – пошел в свой кабинет и достал отчет о Сирле, который прислали ему из полиции Сан-Франциско. Грант долго изучал его, потом отправил вежливый запрос в полицию Джоблинга, Коннектикут.

Потом Грант вспомнил, что еще не ел. Ему хотелось тишины, чтобы спокойно подумать, так что он сунул драгоценный листок в бумажник и отправился в свой любимый паб. Наплыв посетителей уже наверняка схлынул, но хозяева наскребут что-нибудь ему поесть. Грант все еще не понимал, что именно, когда он впервые читал отчет о жизни Сирла в Америке, заставило звякнуть колокольчик в его мозгу. Но он начал догадываться, чтó это могло быть.

Когда Грант после ланча выходил из паба, он был в этом уже почти уверен.

Он вернулся в Ярд и заглянул в справочник «Кто есть кто».

Да, все верно.

Грант вытащил отчет из Сан-Франциско и сравнил его с началом статьи в «Кто есть кто».

Он ликовал.

В руках у него было все необходимое для построения версии. Теперь он понял связь между Сирлом и Уолтером Уитмором.

Грант позвонил Марте Халлард, но ему сказали, что она репетирует «Слабое сердце». Всю вторую половину дня она будет в «Критерионе».

Ощущая себя легким, как воздушный шарик («Ей-богу, смешно, меня можно подбросить, и я полечу», – думал Грант), он доплыл до Пикадилли-серкус. «Наверное, я выгляжу так, как выглядел Томми Трапп в прошлое воскресенье, – будто стал вдвое выше ростом и из головы у меня торчат молнии, как длинные вилки для поджаривания тостов».

Однако корчившийся в репетиционных муках «Критерион» быстро вернул Гранта на землю.

Он прошел через фойе, переступил через символический барьер – натянутый шнур – и по ступенькам спустился вниз, в зал. Никто не остановил его.

«Быть может, им кажется, что я похож на автора, – подумал Грант. – Интересно, а кто написал „Слабое сердце“? Никто никогда не знает авторов пьес. У драматургов, должно быть, ужасная жизнь. По статистике только одна из пятидесяти пьес способна продержаться больше трех недель. При этом никто никогда не замечает имени автора на афише.

И только примерно одна из тысячи пьес вообще доходит до стадии репетиций. Хотел бы я знать, сознает ли автор „Слабого сердца“, что он один из тысячи, или он заранее был уверен в успехе?»

Где-то в глубине зала Грант наткнулся на маленькую ложу, где сидели люди. В холодном свете ложа выглядела призрачно, но таинственно и изысканно. В креслах партера кое-где смутно виднелись полулежащие фигуры, но никто не пошевелился узнать, что нужно пришельцу.

На сцене находились Марта, набитая конским волосом софа и молодой человек, имевший крайне испуганный вид. Марта говорила:

– Но я должна лежать на софе, Бобби, душенька. Иначе мои ноги пропадут втуне. Это расточительство, если я просто буду сидеть. От колен вниз все выглядят одинаково.

– Да, Марта, вы, конечно, правы, – повторял Бобби, неясная фигура, бегавшая взад-вперед вдоль оркестровой ямы.

– Я ни в коем случае не хочу изменять вашу концепцию, Бобби, но мне кажется…

– Да, Марта, дорогая, вы правы, вы, конечно, совершенно правы. Нет, конечно, никакой разницы не будет. Нет-нет, уверяю вас. Все на самом деле в полном порядке. Это будет выглядеть грандиозно.

– Возможно, Найджелу будет трудно…

– Нет, Найджел может обойти вас сзади, прежде чем произнесет свою реплику. Попробуйте, пожалуйста, Найджел.

Марта картинно улеглась на софе, а испуганно выглядевший юноша ушел и снова вошел. Он входил девять раз.

– Ладно, пойдет, – произнес Бобби, удовлетворившись на девятый раз.

Кто-то в партере вышел и вернулся, неся поднос с чашками чая.

Найджел произнес свою реплику над софой, потом – обращаясь к ее правому углу, потом к левому, потом вообще безотносительно к софе.

Кто-то прошел в партер и собрал пустые чашки.

Грант приблизился к одиноко стоявшему, ничем не занятому типу и спросил:

– Как вы думаете, когда я мог бы поговорить с мисс Халлард?

– Никто не сможет поговорить с ней, если она еще какое-то время пробудет в обществе Найджела.

– У меня к ней очень важное дело.

– Вы костюмер?

Грант объяснил, что он личный друг мисс Халлард и ему необходимо повидать ее. Он задержит ее не дольше чем на пару минут.

– О! – Смутная фигура уползла и стала советоваться с другой такой же. Это было похоже на какой-то окутанный тайной ритуал.

Тот, с кем консультировались, отделился от группы теней, среди которых стоял, и подошел к Гранту. Он представился как режиссер и спросил, что именно нужно Гранту. Тот попросил, чтобы кто-нибудь при первой возможности передал мисс Халлард, что Алан Грант здесь и хотел бы поговорить с ней.

Это подействовало. Во время следующей паузы режиссер взобрался на сцену и, нагнувшись над Мартой, извинился и что-то тихо, как лесной голубь, проворковал.

Марта поднялась с софы и подошла к краю сцены. Прикрыв рукой глаза от света софитов, она вгляделась в темноту зала.

– Вы здесь, Алан? – крикнула она. – Пожалуйста, подойдите к двери на сцену. Кто-нибудь, покажите ему, где она.

Марта встретила Гранта у двери, ведущей из зала на сцену. Она явно ему обрадовалась.

– Пойдемте за кулисы, выпьете со мной чашку чая, пока там разбираются с юными влюбленными. Слава богу, мне уже никогда не придется играть юную возлюбленную! Самое скучное амплуа. Вы ведь никогда раньше не приходили на репетицию, Алан? Что вас заставило?

– Хотелось бы сказать, что интеллектуальная любознательность, но, боюсь, лишь деловые соображения. Кажется, вы можете помочь мне.

И она помогла ему, чрезвычайно. И ни разу не спросила, почему он задает такие вопросы.

– Мы так еще и не организовали обед с вашим сержантом Уильямсом, – вспомнила Марта, прежде чем снова подняться на сцену, где в ее присутствии юные влюбленные становились настолько похожими на жалких любителей, что появлялась мысль, что лучше бы им работать на ферме.

– Если вы подождете с недельку, мы с сержантом Уильямсом, наверное, сможем вам кое-что рассказать.

– Великолепно. По-моему, я это заслужила. Я была такой хорошей, такой благоразумной.

– Вы были изумительны, – заключил Грант и через служебный вход вышел в переулок, ощущая легкий рецидив того же ликования, с которым он вплывал по ступенькам в театр.

Вооруженный сведениями, полученными от Марты, Грант отправился на Кэдоган-гарденс и там в одном доме побеседовал с хозяйкой меблированных комнат.

– О да, помню, – ответила она на вопрос инспектора. – Они много времени проводили вместе. Нет, нет, она здесь не жила. Здесь холостяцкие квартиры – я хочу сказать, на одного. Но она бывала тут очень часто.

К этому времени магазины в Лондоне начали закрываться, и Грант больше ничего не мог предпринять, пока полиция Джоблинга, штат Коннектикут, не снабдит его дополнительной информацией. Поэтому он вернулся домой непривычно рано, легко поужинал и отправился спать. Долго лежал он без сна, а мозг его продолжал работать. Обдумывать подробности. Разбирать причины и следствия.

Тоби Таллису хотелось знать, что двигало Сирлом. И Грант, уставившись в потолок, лежал в кровати целый час без движения, тоже пытаясь понять, какие побудительные причины управляли сознанием Лесли Сирла.