На реке было очень холодно. Ивы трепетали, вода отливала свинцовым блеском, ее поверхность то морщилась от ветра, то вскипала под налетающими порывами дождя. Время тянулось медленно, и обычно озабоченное лицо Роджерса становилось все более успокоенно-меланхоличным, а кончик носа, торчавший из поднятого воротника его непромокаемого плаща, – все более красным и грустным. Пока что никто непрошеный не явился разделить их вынужденное бдение. В Милл-хаус они заставили всех поклясться не разглашать тайну, и это было вовсе не трудно. Миссис Трапп отправилась в постель, потому что у нее все еще «подкатывало», а Томми, верный сподвижник полиции, стал членом экспедиции по тралению реки. Ее широкая дуга, лежавшая в пойменной долине, находилась далеко и от шоссе, и от пешеходной тропинки, никакого жилья вблизи, так что не было и зевак, которые бы остановились, постояли молча, а потом пошли бы дальше, разнося новости по всей округе.

Они были одни в мире, предоставленные сами себе, – они и река. Мир, в котором не нашлось места двум вещам – комфорту и времени.

Грант и Роджерс давно исчерпали занимавшую обоих профессиональную тему разговора, но ни к чему не пришли. Теперь они сидели рядом на стволе поваленной ивы – просто двое продрогших мужчин на лугу в холодный весенний день. Грант наблюдал за тем, как медленно ползет драга, а Роджерс смотрел вдаль – на широкую пойму реки.

– Зимой здесь все залито, – проговорил он. – Выглядит это красиво, если забыть о причиненных убытках.

произнес Грант.

– Что-что?

– Так написал о половодье один мой друг в армии.

– Славно, – одобрил Роджерс.

– Ужасно старомодно, – отозвался Грант. – Звучит совсем как поэзия. Роковой недостаток, насколько я понимаю.

– Длинные стихи?

– Только две строфы и мораль.

– А как звучит мораль?

Роджерс задумался.

– Здорово, правда-правда, – проговорил он. – Ваш друг в армии знал, о чем говорил. Я никогда не увлекался чтением стихов в книгах – я хочу сказать, в отдельных томах. Но журналы иногда печатают стихи, чтобы заполнить место, когда рассказ кончается выше нижнего края страницы. Понимаете?

– Понимаю.

– Я прочитал кучу таких стихов, и вдруг одно запало мне в душу. Я помню его по сей день. Собственно говоря, это не поэзия. Я хочу сказать, там нет рифмы, но оно вернуло меня туда, где я жил раньше.

Понимаете, я вырос возле Мер-Харбор, у моря, и никак не привыкну жить вдали от него. Чувствуешь себя запертым со всех сторон, задыхаешься. Только я никогда не мог найти слова, чтобы выразить это, пока не прочел те стихи. Я отлично понимаю, что чувствовал этот парень. «Сплетничающие птички!»

Презрительная насмешка и раздражение в голосе Роджерса позабавили Гранта, но потом одна мысль позабавила его еще больше, и он расхохотался.

– Что смешного? – спросил Роджерс, как бы становясь в позу обороняющегося.

– Просто я подумал, как потрясены были бы авторы детективных романов при виде двух инспекторов полиции, сидящих на стволе ивы и читающих друг другу стихи.

– А, эти! – произнес Роджерс тоном, за которым в простонародных кругах обычно следует плевок. – А вы читаете когда-нибудь такие вещи?

– Да. Время от времени.

– У моего сержанта это хобби. Коллекционирует завывания. Его рекорд – девяносто два в одной книге. Она называется «Боги приходят на помощь». Написала ее какая-то женщина. – Роджерс замолчал, внимательно уставился вдаль и добавил: – Вон там идет женщина. Ведет велосипед.

Грант поднял глаза и произнес:

– Это не женщина. Это богиня, спешащая на помощь.

То была неукротимая Марта, с термосом кофе и сэндвичами на всех.

– Не могла придумать другого способа отвезти все, только велосипед, – объяснила она, – но это трудно, потому что большинство ворот не открывается.

– И как же вы прошли?

– Я разгружала велосипед, перекидывала его через ограду и на другой стороне снова нагружала.

– Дух, который создал Империю.

– Может, и так, но на обратном пути пусть Томми пойдет со мной и поможет.

– Конечно пойду, мисс Халлард, – сказал Томми с набитым сэндвичем ртом.

С реки пришли рабочие и были представлены Марте. Гранту забавно было видеть camaraderie[30] со стороны тех, кто никогда не слышал о Марте, и почтительное обращение тех, кто слышал.

– Кажется, новость просочилась, – объявила Марта. – Мне позвонил Тоби и спросил, правда ли, что реку снова тралят.

– Вы не сказали ему – почему?

– Нет, не сказала, – ответила она, и ее лицо слегка побледнело при воспоминании о ботинке.

К двум часам вокруг них собралось уже много зрителей, к трем берег стал похож на ярмарку, а местный констебль делал доблестные попытки сохранять хоть какой-то порядок.

К половине четвертого реку протралили почти до самого Сэлкотта, но так ничего и не нашли. Грант отправился обратно в Милл-хаус и обнаружил там Уолтера Уитмора.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы сообщили нам, инспектор, – сказал Уолтер. – Мне бы следовало пойти на реку, но я никак не мог.

– В этом не было ни малейшей необходимости.

– Марта объяснила, что к вечернему чаю вы придете сюда, вот я и решил подождать. Есть… результаты?

– Пока нет.

– Почему вы спрашивали о ботинках сегодня утром?

– Потому что тот, что найден, застегнут. Мне хотелось знать, снимал ли обычно Сирл ботинки, не расстегивая. Похоже, он всегда расстегивал пряжку.

– Тогда почему… как мог ботинок оказаться застегнутым?

– Либо пряжку присосало течением, либо он сбросил ботинок, чтобы легче было плыть.

– Понимаю, – мрачно протянул Уолтер.

Он отказался от чая и ушел. При этом вид у него был более растерянный, чем когда-либо.

– Мне бы так хотелось посочувствовать ему, но не могу, – проговорила Марта. – Китайский или индийский?

Грант выпил три большие чашки обжигающе горячего чая («Страшно вредно для вашего желудка!» – заметила Марта) и начал снова ощущать себя человеком, когда позвонил Уильямс.

Докладывать, несмотря на приложенные Уильямсом старания, было почти не о чем. Мисс Сирл не любила своего кузена и не стеснялась в этом признаться. Она тоже была американкой, но они родились в разных концах Соединенных Штатов и познакомились только взрослыми. Похоже, они тут же поссорились. Когда Сирл приезжал в Англию, он иногда звонил ей, но в этот раз не звонил. Она и не знала, что он в Англии.

Уильямс спросил, не уезжала ли она из дома и не думает ли, что Сирл, может быть, приходил или звонил, но не заставал ее. Она сказала, что ездила в горы, в Шотландию, рисовать и что Сирл, возможно, приходил несколько раз, а она об этом не знала. Когда ее нет, студия пуста и никто не подходит к телефону.

– А картины вы видели? – спросил Грант.

– О да. Там все увешано ими.

– Какие они?

– Очень похоже на Шотландию.

– Традиционные?

– Не знаю. Главным образом Западный Сатерленд и Скай.

– А что о его друзьях в Англии?

– Она удивилась, услышав, что у него вообще где-то есть друзья.

– Она не высказала предположения, что он темная личность?

– Нет, сэр. Ничего похожего.

– И она не может придумать причину, почему бы он мог неожиданно исчезнуть и куда?

– Нет, не может. Родных у него нет, это она мне сказала. Родители, очевидно, умерли, а он был единственным ребенком. О его друзьях она, похоже, ничего не знает. Во всяком случае, то, что он говорил, будто у него в Англии есть только кузина, – правда.

– Ладно, большое спасибо, Уильямс. Я совсем забыл спросить вас сегодня утром – вы нашли Бенни?

– Бенни? О да. С легкостью.

– И он орал?

Грант услышал, как Уильямс рассмеялся.

– Нет. На этот раз он придумал кое-что другое. Он притворился, будто упал в обморок.

– А что это ему дало?

– Это дало ему три бренди и завоевало симпатии большинства присутствующих. Наверное, не нужно говорить, что мы были в пабе. После второго бренди он начал приходить в себя и так стонать, что его преследуют, – что ему дали третью рюмку. Я был очень непопулярен.

Грант счел последнюю фразу прекрасным примером преуменьшения.

– К счастью, это был вест-эндский паб, – сказал Уильямс. В переводе это должно было означать, что не было серьезных попыток помешать ему выполнить свои обязанности.

– Он согласился поехать с вами на допрос?

– Он заявил, что поедет, если я сначала разрешу ему позвонить по телефону. Я сказал, он знает, что свободен звонить кому угодно в любое время дня и ночи – это обеспечивает почтовое министерство, – но раз это невинный звонок, то надеюсь, он не станет возражать, если я буду изображать муху на стенке телефонной будки.

– И он согласился?

– Он практически затащил меня в будку. И кому, вы думаете, звонил этот маленький ублюдок?

– Своему члену парламента?

– Нет. Наверное, теперь ни один член парламента не захочет иметь с ним дело. Нет, он звонил какому-то типу, своему знакомому, который пишет для «Уотчмена», и рассказал ему сказку: не успел он, Бенни, «завязать», как то один, то другой полисмен оказываются у него на хвосте и требуют, чтобы он ехал в Скотленд-Ярд на допрос. И как же человеку исправиться, если, когда он невинно выпивает с друзьями, которым о нем ничего не известно, является переодетый в штатское шпик и желает говорить с ним – и так далее, и так далее.

– Была от него какая-нибудь польза Ярду?

– Нет, а от его девушки была.

– Она проболталась?

– Нет, на ней были сережки Поппи. Поппи Пламтр.

– Не может быть!

– Если бы не мы изъяли на время Бенни из обращения, думаю, это сделала бы его девица так или иначе. Она просто обалдела. Он у нее очень давно не появлялся, и, похоже, она подумывала бросить его, – так вот, Бенни «купил» ей пару бриллиантовых сережек. Не станет Бенни тратить свой ум на всяких птичек.

– А остальное имущество Поппи вы нашли?

– Нашли. Бенни раскололся. У него не было времени смыться со всем барахлом за границу.

– Хорошая работа. А что с «Уотчменом»?

– Ну, мне хотелось, чтобы этот дурачок из «Уотчмена» поварился в собственном соку, но шеф не разрешил. Сказал, что не дело наживать неприятности, когда их можно избежать, даже если мы будем иметь удовольствие наблюдать, как «Уотчмен» сядет в лужу. Так что мне пришлось позвонить ему и рассказать все.

– По крайней мере, вы хоть развлеклись.

– Ну конечно, конечно. Не буду отрицать, я получил удовольствие. Я сказал: «Мистер Риттер, говорит сержант уголовной полиции Уильямс. Я присутствовал при том, как Бенни Сколл звонил вам пару часов назад». – «Присутствовали? – завопил он. – Но он же подал жалобу на вас!» – «О да, – ответил я. – У нас свободная страна, понимаете ли. – «Не нахожу, что она свободная кое для кого, – заявил он. – Вы поволокли его на допрос в Скотленд-Ярд!» – «Я пригласил его составить мне компанию, он мог не соглашаться, если бы не хотел».

Тут он выдал старую песню, что мы травим преступников, что Бенни Сколл заплатил уже свой долг обществу и что мы не имеем права травить его теперь, когда он снова стал свободным человеком, и так далее. «Вы опозорили его перед друзьями! – кричал мистер Риттер. – И толкнули назад, в безнадежность. Что выиграл Скотленд-Ярд, заклеймив сегодня днем несчастного маленького Бенни Сколла?» – «Две тысячи фунтов», – ответил я. «Что? – завизжал он. – О чем вы говорите?» – «Столько стоят драгоценности, которые он украл из квартиры Поппи Пламтр вечером в пятницу». – «Откуда вы знаете, что это был Бенни?» – вопросил он.

Я сказал, что Бенни лично вручил нам все, за исключением сережек с одним большим бриллиантом в каждой, которые украшали уши его теперешней подружки. Потом я проговорил: «Спокойной ночи» – таким же сладким и тихим голосом, каким говорят по радио в «Детском часе», и повесил трубку. Знаете, я думаю, у него уже была написана статья про бедного невинного Бенни. Он был в ужасном горе. Писатели, должно быть, чувствуют себя очень подавленно, если то, что они написали, не может быть напечатано.

– Подождите, пока ограбят квартиру мистера Риттера, – сказал Грант. – Он прибежит к нам и будет требовать крови преступника.

– Да, сэр. Забавно, не правда ли? Такие вот всегда самые кровожадные, когда дело коснется их самих. Есть что-нибудь из Сан-Франциско?

– Еще нет, но может прийти с минуты на минуту. Хотя теперь, похоже, это не так уж важно.

– Угу. Как подумаю, что заполнил целый блокнот, беседуя с кондукторами автобусов в Уикхеме! Годится только для мусорной корзинки.

– Никогда не выбрасывайте свои записи, Уильямс.

– Хранить их несколько лет, на всякий случай?

– Храните их для автобиографии, если хотите, только храните. Мне бы хотелось, чтобы вы вернулись сюда, но в данный момент по работе этого не требуется. Просто торчим тут на холоде.

– Ну, надеюсь, к закату что-нибудь найдется.

– И я надеюсь. Буквально!

Грант повесил трубку и пошел обратно на берег реки. Толпа немного рассосалась. Люди стали расходиться по домам к воскресному вечернему чаю, однако основное ядро тех, кто с радостью умрет от голода, только бы увидеть, как из реки достают труп, было еще здесь. Грант посмотрел на их посиневшие дурацкие физиономии и в тысячный раз с тех пор, как стал полицейским, подивился: что движет ими? Одно несомненно: если завтра возобновятся публичные казни, народу соберется не меньше, чем при игре на кубок.

Роджерс уехал к себе в Уикхем, зато появились представители прессы. И местный репортер, и корреспондент лондонской утренней газеты – оба хотели знать, почему реку снова тралят. Присутствовал и Самый Старый Житель. Его нос и подбородок сходились так близко, что Грант удивлялся, как тому удается бриться. Это был глупый, самодовольный старик, но при подобном сборище он представлял собой нечто весьма значительное – он представлял собой Память Поколений и в этом качестве требовал уважения.

– Тралить дальше, до деревни, – впустую, – заявил он Гранту с таким видом, будто отдавал распоряжения помощнику садовника.

– Правда?

– Угу. Впустую. Она там все засасывает. На дно, в ил.

«Она» явно означало реку.

– Почему?

– Она там течет медленно. Словно устала. Все опускает на дно. Потом, после излучины, на полпути к Уикхему она опять срывается с места, легко и весело. Ага. Такой уж у нее нрав. Тащит все на дно, в ил, потом чуть-чуть успокаивается, оглядывается – заметили ли люди, чтó она сделала, потом – оп! – и она уже в Уикхеме. – Старик подмигнул Гранту ясным голубым глазом. – Хитрюга, – провозгласил он. – Вот она кто. Хитрюга!

Когда Грант впервые говорил с Роджерсом, тот тоже сказал, что тралить ниже Сэлкотт-Сент-Мэри бесполезно, и Грант понял это как вердикт местного жителя, не требуя объяснений. Теперь Память Поколений все ему объяснил.

– И вообще нечего тралить, – добавил Память Поколений, вытирая повисшую на носу каплю несколько высокомерным жестом.

– Почему? Вы думаете, трупа там нет?

– Угу! Ага! Труп-то там есть. Но эта грязь, этот ил – он не отдаст его, разве только в свое время.

– А когда это может случиться, не скажете?

– Ох! В любое время, – может, через тыщу лет, может, завтра. Очень хваткий этот ил. Как зыбучие пески. Когда мой прадед был мальчишкой, у него с берега в воду скатилось полено. Там было совсем мелко. Он видел полено, но боялся, понимаете, ступить в реку и достать его. Он побежал к дому. Всего несколько ярдов. И привел отца, чтобы тот достал ему полено. Но ил проглотил его. Ага. Сожрал, не успел он отвернуться. Не осталось от полена ни следа. Понимаете, ил заглотнул его. Кровожадный ил – вот что он такое, говорю вам, кровожадный ил.

– Но вы же говорите, что он иногда отдает свои жертвы.

– Угу. Ага. Бывает.

– Когда? В половодье?

– Не-е! В половодье она просто разливается. Молчаливо разливается и собирает еще больше ила. Не-е. Но иногда она начинает течь вспять. Тогда от удивления она и отдает.

– Вспять?

– Ну да. Вот как неделю назад. Тучи набежали и собрались в горах выше Отли, а ливень разразился здесь, и вода вылилась в реку, как будто из ванны после купания. У нее не было времени распределить ее тихо, как полагается. Вода в русле неслась, словно ее гнали щеткой, и вся переболталась. Вот так иногда и случается, что она что-то из ила отдает.

Печальная перспектива, подумал Грант, ждать следующего наплыва туч, чтобы взбаламученная река вынесла наверх тело Сирла. День становился все более серым и угнетающим. Через пару часов придется бросать поиски. Более того, к этому времени они дойдут до Сэлкотта, и если так ничего и не найдут – что тогда? Гранта весь день не отпускало ужасное чувство, что они лишь по поверхности скребут этот «вечный ил». Если и вторичное траление окажется бесполезным – что тогда? Ни следствия, ни дела – ничего вообще.

К тому времени как водянистый закат залил всю сцену бледным светом, они были уже в семидесяти ярдах от конца своего маршрута. В этот момент опять появился Роджерс и вытащил из кармана плаща конверт:

– Это вам. Пришло, когда я был в участке. Отчет из Штатов.

Необходимость в этом отчете уже отпала, однако Грант вскрыл конверт и прочел письмо.

У полиции Сан-Франциско не было никаких претензий к Лесли Сирлу, и им не было известно, чтобы у кого-нибудь имелись таковые. Сирл обычно проводил на Побережье зимние месяцы, а остальное время года путешествовал и фотографировал. Он был богат, но жил тихо, не было никаких сведений о расточительных вечеринках или ином экстравагантном поведении. Сирл жил один, без жены, и ни о каких историях, связанных с женщинами, известно не было. В полиции Сан-Франциско отсутствовали данные о происхождении Сирла, но они обратились в отдел рекламы «Гранд континентал» – студии, для которой Сирл фотографировал Лотту Марлоу и Дэнни Мински, звезд, в тот момент царивших в мире кино. По имеющимся в «Гранд континентал» сведениям, Сирл родился в Джоблинге, штат Коннектикут. Единственный ребенок Дэрфи Сирла и Кристины Маттсон. Полиция Джоблинга, Коннектикут, когда ее запросили о Сирлах, ответила, что те уехали из города более двадцати лет назад и отправились куда-то на юг. Сирл-отец был по профессии химиком и страстным фотолюбителем, но больше о нем никто ничего не помнил.

Так что это был довольно скучный отчет. Невдохновляющее собрание бесполезных фактов. Никакого ключа к тому, о чем больше всего хотел узнать Грант: о близких друзьях Сирла в Штатах. Ничего, что просветило бы его в отношении Сирла. Однако что-то в отчете заставило Гранта насторожиться, как будто у него в мозгу звякнул колокольчик.

Он перечел отчет еще раз, ожидая предупреждающего «щелчка», похожего на тот звук, который издают часы перед тем, как начать бить. Однако на сей раз – никакой реакции.

Удивляясь сам себе, Грант снова прочитал отчет, медленно и не торопясь. Что заставило его насторожиться? Он ничего не мог отыскать. Все еще в недоумении, Грант сложил письмо и сунул его в карман.

– Заканчиваем, наверное, а? – проговорил Роджерс. – Теперь мы уже ничего не найдем. Река у Сэлкотта еще никогда ничего не отдавала. Здесь в округе существует поговорка. Когда хотят сказать: «Оставь это» или «Выбрось из головы», говорят: «Швырни с моста у Сэлкотта».

– Почему бы жителям не пройтись по руслу реки землечерпалкой, вместо того чтобы еще больше засорять его, – проворчал Грант, разозлившись. – Тогда и река раз в два года не заливала бы дома зимой.

Длинное лицо Роджерса расплылось в доброй улыбке.

– Если бы вы когда-нибудь вдохнули запах рашмерского ила, вы бы много раз подумали, прежде чем добровольно начать выгребать его, грузить в кузова машин и везти по улицам. Сказать, чтобы закруглялись?

– Нет, – ответил Грант упрямо. – Пусть тралят, пока светло. Кто знает, может, мы войдем в историю как первые люди, которым река у Сэлкотта что-то отдала. И вообще, я не склонен верить местным предрассудкам.