Лето. Парк (заброшенный). Река. Поблизости молодой сосновый лес, подальше – еще один, в котором «привидения» (да). Кто-то там кого-то любил, кто-то кого-то – говорят – убил – и еще там очень старая липа растет, которую надо обязательно увидеть. Триста лет ей, пятьсот – а самые молодые насчитали даже две тысячи. «Мы вас проводим!»

Ха! Раз они мне непременно должны показать, а я должен увидеть, потому что тысяча лет – и еще привидение – и не так уж далеко – и я не пожалею (искренне хотят доставить удовольствие!) – ну ладно. Идем. Жарко (лето, полдень). «О, видите, уже близко – вон там – еще немножко – уже видно. Правда, мы ведь вас совсем не утомили?»

Наконец лес и липа.

Я восхищаюсь (а как же иначе): «Тенистая, раскидистая…» – «Да». – «И красивая?» – «Красивая». – «И такая ужасно старая». – «Мм». – «Величественная». – «О!» – «Седая и почтенная». – «Ну…»

Они уже берутся за руки (обязательный ритуал) – встают вокруг дерева, о-о-о!

Я сижу. А они бегают, смеются, чирикают, перекликаются, ищут друг друга, прячутся. «Ну, детвора, возвращаемся, а то опоздаем и будет скандал!» – «Идем обратно…»

В следующий раз, вечером, уже один, не спеша, отправляюсь посмотреть, навестить почтенную, седую липу. «Ты здесь? Хочешь поговорить?» – «Я пришел».

Смотрю.

Ствол. Шрамы на коре – многочисленные – опыт ее жизни и приключений. Знаки (иероглифы прошлого). Залеченные. Складки. Морщины, бородавки, наросты. Кто-то когда-то отломал, отрубил.

Смотрю вверх. Гуща зелени. Тенистая. Но высоко (вижу) – одна большая сухая ветка, свисает безвольно, черная, на ней мертвые веточки. (Не заметила молодежь изъян кроны.)

А внизу, где видны корни, – что это? Присыпанное землей и заросшее травой? Начинаю копать тростью, ковыряю (как дантист в больном зубе). Отверстие – вниз – дупло – запах сырости. Ну да…

Листьев тоже меньше, и они менее крупные – и зелень их словно бы покрыта инеем (только это видно невооруженным взглядом). Что там и как – под землей? Как кружат соки в склеротических сосудах? Ломит кости к дождю? Как липы кашляют?

Еще цветет? Но пчела поймет, что в сладости ее цветов – что ж удивительного – усталость.

Среди задорной зелени деревьев, недавно живущих молóдок, побегов, юнцов, зеленой мелочи – она одна – задумавшаяся и одинокая.

Не буду рассказывать, о чем мы там беседовали, но, когда наступает время уходить (нужно уметь прощаться), – ухожу я неохотно. Накрываю руку липы ладонью, киваю:

«Правда ведь, все это не важно (фокусы и шалости младшего поколения)? Привет тебе! Держись, сестра!»

Когда начинается старость, ее одиночество? Первый седой волос, первый вырванный зуб, который уже не вырастет, первая или двенадцатая могила учителя, ровесника – товарища по трудам, дурачествам и надеждам? Когда подрастает дочь (сын) – или только когда внуки? Как это было? Первая встреча со старостью? Приближается, медленно опутывает – или внезапно, как из засады, тяжело бросается на плечи? А ты? Защищаешься или поддаешься?

Уже не хватает сил (а обязанностей еще много), ты становишься менее нужен и менее желанен, тебя отодвигают, терпят, бросают, отталкивают? Ты мешаешь?

Или жалоба: моя вина, их вина? Или нет тут ничьей вины? (Ошибки, заблуждения. Таков порядок вещей.) Не успеваешь? Безуспешно барахтаешься среди новых людей и событий.

Нужны острое зрение, слух, нюх, крепкие мышцы. А ты? Инвалид.

Одиночество среди близких (но далеких) и даже доброжелательных (но занятых собственными молодыми делами); или одиночество среди безразличных, недоброжелательных? (Докучливый приживала.) А они завтрашним днем сильны, богаты, уверены в себе. (Уродлива и неуютна обидчивая старость.)

Одиночество немощи – разочарования – бегства – обиды – утраты – поражения?

Одиночество может быть безлюдным, глухим, слепым – или наполненным людьми, голосами, верой.

Мрачное одиночество нереализованных амбиций, мелких желаний, эгоистичное – духота пустоты, скуки и пресыщенности. Ничего уже не происходит и ничто не трогает – ты не ищешь решений, не задаешь вопросов, ждешь, чтобы тебе подбросили извне – милостыню эмоций, мыслей, воли. Холодное, черствое одиночество – пустое, завистливое, мстительное – надутое, озлобленное – навязчивое, деспотичное. Кусает, точит, разлагает…

Кто ты? Странник, пилигрим, жертва кораблекрушения, дезертир, банкрот, неудачник, изгнанник? А может, ты и юности не знал, не нашел? Любил ли ты, любишь ли, как долго, что и кого?

Ты спрашивал: где она, избранница (где он), что теперь делает, думает ли, помнит ли, напишет ли, а может – позабыла?

Не уничтожай письма! Места они занимают немного. Выцветшая фотография, рассыпающийся цветок, розовая ленточка, сухой листок. Размышление, память, воспоминание. Разные воспоминания: умиротворяющие, болезненные – а может, и отвратительные, словно утопленники, всплывающие из прошлого?

Жил ли ты? Сколько земли вскопал? Сколько испек для людей хлебов? Сколько засеял полей? Сажал ли деревья? Сколькими кирпичами ты укрепил общую стену, прежде чем соберешься уйти? Сколько пришил пуговиц, заплаток, сколько заштопал, сколько лучше-хуже выстирал грязного белья? Кому и сколько подарил тепла? Что ты сделал? Как называются главы твоего пути?

Жизнь? Ты очень ее запутал, а может, она сама запуталась – пролилась, непонятно как. Ты ли не заметил ее вовремя, или она тебя проморгала? Не позвала, а может, ты не услышал – ослышался, не понял, не успел? Бежал на зов – или лениво плелся?

Обманом ли у тебя (наивный, легкомысленный!) ее отобрали или (неосмотрительный!) выманили, выудили, выкрали? Проиграл ее, пропил? Спустил, небрежно просадил? Только собственную – или подвел еще и тех, кто тебе доверился? Куда ты вложил капитал усилий и сердец, которым клялся в верности? Собирался сдержать слово – или, целуя, уже замышлял предательство? Скольких слез ты стал причиной, сколько слез отер? Давно – очень давно – давным-давно.

Ты жил – или сонно наблюдал, как жизнь протекает мимо? Управлял – или тебя несло течением – раз, и всё, конец? (Не верите? Я знавал такого – даже не то чтобы гуляка, нет – человек порядочный, очень одаренный, – и ничего в итоге. Икра, шампанское, светскость. Проел, пропил – и всё, пшик.)

Раздал, разделил между многими, раздарил? Что ты защищал, за что боролся?

Одиночество старости – дневник – и исповедь – и подведение итогов – и завещание. Забота – передать – что и кому? Знамя! Понесет ли его в жизнь единственный ученик?

Не важно, неоновые вывески или свет керосиновой лампы. Кого ты поддержал, когда он пошатнулся, кого научил, кому указал дорогу? Не напоказ, не благодарности ради, не требуя награды?

Правда, старая липа в том лесу, где привидения (может, там не умели любить?), правда, что добра гораздо больше на свете – тихого, скромного, робкого, не догадывающегося о своей силе?

Правда, старая липа, что не так уж важны все эти капризы, что не существует детей, молодежи, стариков и одиночества, – есть только разные по-разному одинокие люди, деревья, животные, растения и камни?

Есть в этой старой липе сила – как и в ее молчании, когда она вот так, наедине со всей своей жизнью – с прошлым и будущим – и наедине с Богом.