Пятница, 7 октября

В начале своего осеннего перелёта дикие гуси всё время летели прямо на юг. Но после привала в долине Фрюксдален они выбрали другое направление и полетели над западным Вермландом и Дальсландом к провинции Бохуслен.

Весёлое это было путешествие! Гусята уже привыкли летать и перестали жаловаться на усталость, а к мальчику мало-помалу снова начала возвращаться его жизнерадостность. Он был счастлив, что ему довелось поговорить с человеком, и очень приободрился, когда пожилая женщина сказала ему: если он будет по-прежнему делать добро всем, с кем только встретится, всё кончится для него хорошо. Она, разумеется, не могла подсказать, как ему снова стать человеком, но всё же вселила в него каплю надежды и веры. И это, пожалуй, помогло ему придумать, что могло бы удержать большого белого гусака от возвращения домой.

– Знаешь что, Мортен-гусак! – сказал он однажды, когда они быстро летели высоко-высоко в небе. – Скучновато нам, верно, покажется сидеть дома целую зиму, после такого путешествия? Вот я и подумываю: не махнуть ли нам вместе с дикими гусями за море?

– Неужто ты это всерьёз?! – испугался гусак. После того как ему удалось доказать, что он способен долететь с дикими гусями до самой Лапландии, ему хотелось лишь одного: вернуться скорее в загон для гусей на торпе у Хольгера Нильссона.

Мальчик молча сидел некоторое время, глядя вниз на Вермланд, где и березняки, и лиственные рощи, и сады – всё было одето в жёлто-багряный осенний убор, а между золотистыми берегами ярко голубели продолговатые озёра.

– Никогда ещё земля внизу не была такой красивой, как сегодня, – сказал он. – Озёра – точно голубой шёлк, а берега – словно широкие золочёные ленты. Неужто тебе не жаль, если мы осядем в Вестра-Вемменхёге и не увидим больше ничего нового на свете?

– А я думал, тебе хочется отправиться домой к отцу с матушкой и показать, каким ты стал молодцом, – сказал гусак.

Сам-то он всё лето только и мечтал о том счастливом часе, когда гордо опустится на двор перед домом Хольгера Нильссона и представит Дунфин Пушинку с шестерыми гусятами всем домашним гусям и курам, коровам и кошке, да и самой хозяйке – жене Хольгера Нильссона. Так что он не очень-то обрадовался словам мальчика.

Дикие гуси не раз подолгу отдыхали в тот день. Повсюду им встречались великолепные, уже сжатые нивы, и у гусей едва хватало духу расстаться со жнивьём. И в Дальсланд они прилетели, только когда солнце уже клонилось к закату. Стая тянулась над северо-западным краем Дальсланда, и здесь было ещё красивее, чем в Вермланде. А озёр было столько, что полоски суши между ними казались всего лишь узенькими береговыми отмелями. Земля тут совсем не годилась для пашен, зато тем лучше приживались на ней деревья, и берега озёр походили на прекраснейшие парки. В воздухе или в воде словно было нечто удерживавшее солнечный свет даже после того, как солнце закатилось за поросшую лесом гряду. Золотистые лучи играли на тёмной блестящей глади озёр, а над землёй было разлито какое-то бледно-розоватое трепещущее мерцание, из которого выступали желтовато-белые берёзки, ярко-красные осины и оранжево-жёлтые рябины.

– А тебе, Мортен-гусак, неужто не жалко, что ты никогда больше не увидишь такой красоты? – спросил мальчик.

– Мне больше охота увидеть тучные поля на юге, на равнине Сёдерслетт, чем эти тощие горные склоны, – ответил гусак. – Но раз уж тебе так понадобилось продолжать путешествие, я с тобой не расстанусь.

– Другого ответа я от тебя не ждал, – сказал мальчик, и в голосе его послышалось явное облегчение.

Потом гуси летели над Бохусленом, и мальчик увидел, что горные хребты сдвинулись ещё теснее, а долины между ними стали глубокими и узкими, точно ущелья.

Длинные же озёра на дне долин казались такими чёрными, словно лежали уже в подземном королевстве. Чудесные края, ничего не скажешь! Но вскоре, глядя на эти цепи гор, одни склоны которых были освещены узкими полосками солнца, а другие прятались в густой тени, мальчик ощутил затаённое своеобразие их первобытной красоты.

Непонятно, почему ему вдруг пришло на ум, что в стародавние времена здесь жили сильные и смелые воины и им, наверно, привелось испытать немало опасных и необычайных приключений в этих таинственных краях.

Неукротимая жажда удивительных приключений снова охватила Нильса.

«Быть может, в Вемменхёге мне будет недоставать вечного риска и опасности для жизни, к которым я привык, – подумал он. – Нет уж, лучше довольствоваться тем, что есть».

Он не стал делиться своими думами с большим белым гусаком: гуси что есть духу неслись над Бохусленом и запыхавшийся гусак всё равно не смог бы ничего ответить.

Солнце стояло у самого края небосвода, порой исчезая то за одним, то за другим холмом, но дикие гуси мчались вперёд с такой скоростью, что оно вновь и вновь озаряло им путь.

Вдруг они увидели на западе блестящую полоску, которая с каждым взмахом гусиных крыльев всё росла и ширилась. То было море; оно простиралось перед ними молочно-белое, отливающее то розово-алым, то небесно-голубым. Когда же гуси пролетали мимо прибрежных скал, они вновь увидели повисшее над морем и скалами солнце. Огромное, багровое, оно, казалось, вот-вот нырнёт в волны!

Но когда мальчик стал разглядывать вольное безбрежное море и багровое вечернее солнце, сиявшее таким мягким светом, что он смог пристально, не мигая, смотреть на него, он почувствовал, как мир и спокойствие охватывают его душу.

«Не стоит огорчаться, Нильс Хольгерссон, – казалось, говорило ему солнце. – Чудесно жить на свете и малым, и большим! И хорошо, когда весь мир тебе открыт, а сам ты вольный и беспечный!»