Вторник, 8 ноября

Стоял пасмурный и ненастный день. Дикие гуси паслись на просторных нивах вокруг Скурупа; когда все наслаждались послеобеденным отдыхом, Акка вдруг подошла к мальчику.

– Теперь, похоже, ненадолго установится вёдро, – молвила она. – Завтра, думается мне, мы начнём перелёт через Балтийское море.

– Вон как! – коротко ответил Нильс. У него перехватило дыхание, и больше он ничего не мог вымолвить. Ведь мальчик всё ещё надеялся, что, пока он в Сконе, с него снимут заклятие и снова превратят в человека.

– А ведь мы довольно близко от Вестра-Вемменхёга, – заметила Акка. – И я подумала, может, тебе хочется заглянуть домой на часок? Ведь пройдёт немало времени, прежде чем ты свидишься с кем-нибудь из своих!

– А может, не надо? – возразил мальчик, но в голосе его послышалась радость.

– Если белый гусак останется здесь с нами, никакой беды не случится, – продолжала Акка. – А вот тебе надо, пожалуй, узнать, как там у тебя дома? Хоть ты и не превратишься в человека, но, может, сумеешь хоть чем-нибудь помочь родителям.

– Ваша правда, матушка Акка! Как я сам до этого не додумался! – воскликнул мальчик, горевший желанием попасть домой.

Через минуту гусыня-предводительница с Нильсом летела к усадьбе Хольгера Нильссона. И вот уже она опускается на землю за каменной оградой, окружающей торп.

– Надо же! Здесь всё точь-в-точь как было! – воскликнул мальчик и ловко взобрался на ограду, чтобы оглядеться. – Кажется, будто только вчера я сидел тут и смотрел, как вы летите высоко в небе!

– А есть ли у твоего отца ружьё? – внезапно спросила Акка.

– Ясное дело, есть, – ответил мальчик. – Ведь я из-за этого ружья не пошёл в то воскресенье в церковь, а остался дома.

– Тогда я не могу дожидаться тебя здесь, – призналась Акка. – Лучше, если ты сам придёшь встретиться с нами у мыса Смюгехук завтра поутру, а нынче переночуй здесь.

– Нет, погодите, не улетайте пока, матушка Акка! – закричал мальчик и быстро спрыгнул с ограды. Он не знал почему, но им вдруг овладело странное предчувствие: с дикими гусями или с ним самим что-то случится и они никогда больше не встретятся. – Вы ведь видите, как мне плохо. Ведь я не могу снова стать человеком, – продолжал он. – Но всё равно я ничуть не раскаиваюсь, что улетел с вами весной. Нет уж, лучше никогда не бывать человеком, чем отказаться от такого путешествия!

Прежде чем ответить, Акка несколько раз втянула клювом воздух.

– Есть дело, о котором мне следовало бы переговорить с тобою раньше, но, поскольку ты не собирался возвращаться домой, я считала, что спешить некуда. Однако сейчас не мешает тебе об этом сказать, хуже не будет!

– Вы ведь знаете, что я всегда вас послушаюсь! – воскликнул мальчик.

– Если ты научился у нас чему-нибудь хорошему, Малыш-Коротыш, то ты, может, и не считаешь, что всем на земле должны владеть люди, – повела речь гусыня-предводительница. – Подумай, у вас, людей, такие большие угодья, столько земли! Неужто вы не можете оставить несколько голых шхер, несколько обмелевших озёр, болотных трясин, несколько безлюдных скал и отдалённых лесов нам, чтобы мы, бедные птицы и звери, жили там в мире и покое! Взять хотя бы меня! Всю мою жизнь за мной охотились, меня гнали и преследовали! Хорошо бы знать, что и для такой, как я, есть на свете мирное прибежище!

– Я бы рад помочь вам в этом! – сказал мальчик. – Только у меня, верно, никогда не будет такой власти среди людей!

– Да что мы тут стоим и болтаем, точно не увидимся больше! – воскликнула Акка. – Наговоримся завтра поутру! Теперь же я полечу назад, к своим!

Акка взмахнула было крыльями, но тотчас снова опустилась, погладила несколько раз Малыша-Коротыша клювом и только после этого наконец улетела.

Стоял ясный день, но на дворе не видно было ни души, и мальчик мог идти куда вздумается. Прежде всего он поспешил в коровник; он знал, что у коров разузнает обо всём на свете. Но на скотном дворе было удручающе пусто. Весной там стояли три тучные коровы, теперь же в хлеву была всего одна-единственная – Майская Роза. И с первого же взгляда на неё понятно было, как сильно она тоскует по своим товаркам. Она стояла молча, понурив голову, почти не притрагиваясь к лежащей перед ней соломе.

– Добрый день, Майская Роза! – поздоровался мальчик, бесстрашно вбежав к ней в стойло. – Как поживают батюшка с матушкой? Что поделывают кот, гуси и куры? И куда девались Золотая Лилия и Звёздочка?

Услыхав голос мальчика, Майская Роза вздрогнула и, похоже было, намеревалась боднуть его. Но она была уже не так ретива, как раньше, и потому успела разглядеть Нильса Хольгерссона, прежде чем поднять его на рога. Он был так же мал, как и в тот день, когда отправился в путь, и одет точно так же… И всё же он стал вовсе не похож на самого себя. У того, прежнего Нильса Хольгерссона, который улетел весной с дикими гусями, походка была медленная и тяжёлая, голос тягучий, а глаза вечно сонные. А этот Нильс, что воротился домой, был лёгок на ногу и ловок, говорил быстро, а глаза его так и светились, так и блестели! Как он ни был мал, осанка его была такой гордой и смелой, что он невольно внушал уважение. И хотя сам он казался невесёлым, всякий, глядя на него, веселел.

– Му-у, – замычала Майская Роза. – Ходили слухи, будто ты стал совсем другой, но я-то не верила. Добро пожаловать, Нильс Хольгерссон, добро пожаловать! Это первая радостная минута в моей жизни за долгое, долгое время!

– Спасибо тебе, Майская Роза! – растроганно ответил мальчик. Он страшно обрадовался, что его хорошо встретили. – Расскажи-ка теперь мне, как поживают батюшка с матушкой?

– С той поры как ты улетел, ничего, кроме горестей да бед, они не знали! – сказала Майская Роза. – Однако хуже всего то, что они купили нового коня, – он больших денег стоил. Конь же всё лето только корм переводил, а работать не работал. Пристрелить его твой отец не решается, да и продать никак не может. Из-за этого коня Золотой Лилии и Звёздочке пришлось уйти отсюда!

По правде, мальчику хотелось узнать совсем про другое, но расспрашивать напрямик он боялся. Поэтому он задал ещё один вопрос:

– Матушка, верно, опечалилась, когда увидела, что Мортен-гусак улетел?

– Не думаю, чтоб она сильно горевала из-за гусака, если бы знала, как всё получилось и что он сам улетел. Она же более всего сетует, что её родной сын сбежал из дому, прихватив с собой гусака.

– Вон что… стало быть, она думает… будто я украл гусака? – спросил мальчик.

– А что ещё она могла подумать?

– Батюшка с матушкой, стало быть, вбили себе в голову, будто я слонялся всё лето, как заправский бродяга?

– Они считают, что с тобой дела плохи, – ответила Майская Роза, – и оплакивают тебя так, словно потеряли самое дорогое на свете.

Услыхав эти слова, мальчик быстро вышел из коровника и отправился в конюшню. Она была невелика, но чиста и опрятна. Видно, Хольгеру Нильссону хотелось устроить всё так, чтобы новому коню хорошо там жилось. В деннике стоял великолепный, холёный, пышущий здоровьем конь.

– Добрый день! – поздоровался мальчик. – А я слыхал, будто тут на конюшне стоит не конь, а дохляк! Быть того не может, чтобы речь шла о тебе. Ты-то такой здоровый да холёный с виду!

Повернув голову, конь пристально взглянул на мальчика.

– Уж не сын ли ты хозяина? – спросил он. – Я слыхал о нём немало худого. А у тебя такое доброе лицо! Никогда бы не поверил, что ты сын хозяина, не знай я, что его заколдовали и превратили в малыша-домового!

– Дурная слава осталась обо мне в здешней усадьбе, – сказал Нильс Хольгерссон, – родная моя матушка и та думает, что я, будто вор, удрал из усадьбы! Ну да это всё одно, раз я долго оставаться здесь не собираюсь. Но прежде чем уйти, я хотел бы узнать, какая на тебя хворь напала?!

– Жаль, что ты не останешься, – опечалился конь, – чую, мы с тобой стали бы добрыми друзьями. А у меня никакой хвори и нету. Правда, я занозил чем-то ногу, скорее всего остриём ножа или ещё чем-то. Заноза сидит так глубоко, что лекарь не смог её найти; но она всё колет да колет, я просто ходить не могу. Если бы ты рассказал Хольгеру Нильссону, что́ со мной, он бы легко мне помог! Я и сам бы рад приносить пользу. Я же не дармоед! Мне совестно стоять тут, переводить корм да бездельничать.

– Вот хорошо, что настоящей хвори у тебя нет! – обрадовался Нильс. – Попробую сделать так, чтобы тебя вылечили. Можно, я кое-что нацарапаю ножиком на твоём копыте?

Нильс Хольгерссон почти управился с копытом коня, как вдруг услыхал голоса. Чуть приотворив дверь, он выглянул во двор. К дому поднимались отец с матерью. Сразу было видно, что их гнетут тяжкие заботы. Лицо матушки было изрезано морщинами, их стало куда больше, чем прежде, а у отца поседели волосы. Мать уговаривала отца попросить денег в долг у её деверя.

– Нет, не хочу больше брать взаймы, – сказал отец, проходя мимо конюшни. – Нет ничего хуже, чем влезать в долги. Уж лучше отказаться от дома!

– Я бы не очень этому противилась, если бы не мальчик, – возразила мать. – Но куда он денется, если в один прекрасный день вернётся домой, нищий горемыка, – ведь иначе он вернуться не может, – а нас здесь не будет?

– Да, твоя правда, – отозвался отец, – но мы попросим тех, кто здесь поселится после нас, ласково принять его и сказать, что он для нас всегда желанный гость! А потом, каков бы он ни был, он слова дурного от нас не услышит. Верно, мать?

– Ещё бы! Только бы он вернулся домой! Только бы знать, что ему не приходится голодать и холодать на проезжих дорогах! Ничего на свете я больше не желаю!

Тут отец с матерью вошли в дом, и мальчик ничего уже больше не слышал. Но он был очень тронут и обрадован, узнав, что они так любят его, хотя и думают, будто он ступил на дурной путь. Он хотел было тут же броситься к ним, но подумал: «Может, они станут горевать ещё сильнее, коли увидят меня!..»

Пока он стоял так, мучаясь сомнениями, подъехала повозка и остановилась у ворот. Мальчик чуть не вскрикнул от удивления: ведь из повозки вышли и направились к торпу не кто иной, как Оса-пастушка с отцом. Они шли к дому, держась за руки, шли такие тихие и серьёзные, но глаза их сияли от счастья. Посреди двора Оса вдруг остановила отца и сказала:

– Помните, батюшка, вы не должны упоминать ни о деревянном башмачке, ни о гусях, ни о малыше-домовом, который до того похож на Нильса Хольгерссона, что если это не он сам, то кто-то очень ему близкий.

– Да нет! Что ты! – ответил Йон Ассарссон. – Я скажу только, что их сын не раз помогал тебе, пока ты разыскивала меня, а сюда мы приехали, чтобы узнать, не можем ли мы, в свой черёд, сослужить им службу теперь, когда я стал состоятельным человеком? Ведь с тех пор, как я открыл в горах залежи железа, денег у меня даже больше, чем нужно.

– Я знаю, складно говорить вы умеете! – сказала Оса. – Умолчите только о том, о чём я вас просила.

Они вошли в дом. Мальчик дорого бы дал, чтобы услышать, о чём они станут толковать с его родителями. Но он не решался выйти во двор. Прошло совсем немного времени, и они снова появились на крыльце. Родители Нильса проводили их до самых ворот. И до чего ж они оба повеселели! Просто на диво! Они прямо ожили!

Когда гости уехали, отец с матерью ещё долго стояли у ворот и глядели им вслед.

– Ну вот, незачем мне больше так горевать, – сказала матушка, – после того, как я столько доброго услыхала о Нильсе!

– Не так уж много они о нём и рассказали! – задумчиво ответил отец.

– А разве мало? Ведь они приехали сюда единственно ради нас, сказать, что они желают нам помочь. Ведь наш Нильс сослужил им большую службу! По мне, ты мог бы принять их помощь!

– Нет, мать. Не хочу я ни у кого брать деньги ни в дар, ни взаймы. Сперва надо избавиться от долгов, а потом начнём понемногу работать и снова станем на ноги. Ведь мы с тобой не такие уж дряхлые старики, верно? – смеясь, сказал отец.

– Неужто тебе весело оттого, что приходится отказаться от нашего торпа, в который мы вложили столько труда? – спросила мать.

– Кому, как не тебе, понять, отчего я смеюсь? – ответил отец. – Когда наш мальчик пропал, меня это так придавило, что я прямо обессилел. Нынче же, когда я знаю, что он жив и вёл себя достойно, ты увидишь: Хольгер Нильссон ещё на что-нибудь да годится.

Матушка вошла в дом, а мальчику пришлось поспешно спрятаться в уголок, так как в конюшне появился отец. Направившись в стойло к коню, он поднял, по обыкновению, его ногу, чтобы попытаться разглядеть, почему он не ходит.

– Что это? – удивился отец, увидев несколько вырезанных на копыте слов.

«Вытащи железку из ноги!» – прочитал он с удивлением и оглянулся по сторонам. Но тут же стал осматривать и ощупывать копыто изнутри.

– Сдаётся мне, тут и впрямь торчит что-то острое, – немного погодя пробормотал он.

Пока отец занимался конём, а мальчик сидел, забившись в уголок, на дворе появились новые гости.

А случилось так, что, когда Мортен-гусак очутился совсем близко от своего прежнего дома, он не смог совладать с желанием представить свою жену и детей старым друзьям в родной усадьбе. Вот он, захватив Дунфин Пушинку с гусятами, и отправился в путь.

Когда гуси прилетели в усадьбу Хольгера Нильссона, на дворе не было ни души. Мортен спокойно и уверенно опустился на землю и стал по-хозяйски расхаживать вокруг, рассказывая Пушинке, как прекрасно ему жилось, когда он был домашним гусем. Показав ей двор, он вдруг заметил, что дверь в коровник отворена.

– Загляните туда на минутку, – пригласил он, – и вы увидите, как там хорошо! Это не то что мокнуть в озёрах да болотах!

Стоя на пороге, гусак заглянул в коровник.

– Да тут никого нет, – обрадовался он. – Войди, Пушинка, и взгляни на гусиный загон! Не бойся! Ни малейшая опасность нам не грозит!

И тут гусак, Пушинка и все шестеро гусят направились прямиком в гусиный загон, чтобы полюбоваться, в какой роскоши и неге жил большой белый гусак до того, как отправился в полёт вместе со стаей диких гусей.

– Ну вот, так мы и жили! Это моё место, а тут стояло корытце, всегда полное доверху овсом и водой, – расписывал гусак. – Погодите-ка, здесь и сейчас ещё есть немного корма! – С этими словами он ринулся к корытцу и начал, давясь, глотать овёс.

Но Пушинка всё беспокоилась и просила:

– Давай выйдем отсюда!

– Ещё несколько зёрнышек! – просил гусак.

И вдруг он, громко загоготав, поспешно бросился к выходу. Но было уже поздно. Дверь захлопнулась, и хозяйка, стоя во дворе, закрыла дверь на крюк. Гуси оказались запертыми в коровнике.

Между тем хозяин вытащил из ноги Вороного острую железную занозу. Он стоял, донельзя довольный, и гладил своего коня, когда в конюшню торопливо вошла хозяйка.

– Иди, отец, погляди, какая у меня добыча! – воскликнула она.

– Нет, погоди, мать! Сперва посмотри сюда! – перебил её отец. – Теперь я знаю, отчего хромал конь!

– Счастье нам снова улыбается! – радовалась мать. – Подумать только! Большой белый гусак, который исчез по весне, видать, улетел со стаей диких гусей. А нынче он вернулся и привёл с собой ещё семерых диких гусей. Они вошли в гусиный загон, а я взяла да и заперла их там!

– Вот чудеса! – удивился Хольгер Нильссон. – А знаешь, мать, самое лучшее во всём этом – то, что нам больше не надо думать, будто мальчик бежал из дому, прихватив с собой гусака!

– Да, твоя правда, отец! Боюсь только, не пришлось бы нам заколоть их нынче же вечером. Скоро День святого Мортена, и надо поспешить, если мы хотим успеть отвезти их в город на продажу.

– По мне, грешно заколоть гусака, когда он вернулся к нам домой с таким прибытком, с целой стаей, – не согласился с женой Хольгер Нильссон.

– Будь то в другое время, я бы и не подумала лишать его жизни, но, когда нам самим надо уезжать отсюда, мы не можем держать гусей.

– Да и то правда!

– Пойдём, помоги мне перенести их в дом! – попросила она.

Они вышли из конюшни, и вскоре мальчик увидел отца, который направлялся в дом вместе с матерью, прижимая к себе одной рукой Пушинку, а другой – Мортена-гусака. Гусак кричал: «Малыш-Коротыш, помоги мне!» – как кричал всякий раз, когда ему грозила опасность, хотя и не мог знать, что мальчик совсем близко от него.

Нильс Хольгерссон, ясное дело, слышал его крики, но всё равно продолжал стоять в дверях конюшни. Но замешкался он вовсе не потому, что желал смерти Мортену-гусаку. В ту минуту он даже не вспомнил о том, что, если гусака заколют, ему самому будет хорошо. Он медлил совсем по другой причине.

Чтобы спасти гусака, ему надо было показаться отцу с матушкой, а к этому у него не было ни малейшей охоты. «Им и без того-то тяжко, – подумал он, – неужто я должен причинить им ещё и это горе?»

Но когда дверь за гусаком захлопнулась, мальчик очнулся. Стремглав перебежал он двор, вскочил на дубовую доску у крыльца и ворвался в сени. Тут он по старой привычке сбросил деревянные башмаки и приблизился к двери. Однако ему всё ещё так не хотелось показываться на глаза отцу с матушкой, что он не в силах был поднять руку и постучать. «Ведь дело идёт о жизни и смерти Мортена-гусака, – подумал он, – ведь он был твоим лучшим другом с тех самых пор, когда ты стоял здесь в последний раз!» Ему вспомнилось всё, что они с гусаком пережили и на скованных льдом озёрах, и в бурном море, и среди опасных хищников. Сердце его преисполнилось благодарности и любви, и он, совладав с собой, постучался в дверь.

– Кто там? – спросил отец и отворил дверь.

– Матушка, не троньте гусака! – крикнул мальчик с порога.

В тот же миг гусак и Пушинка, лежавшие связанными на скамье, загоготали от радости, и он понял, что они ещё живы.

Но радовались не они одни.

– Нет, подумать только, какой ты стал рослый да пригожий! – воскликнула в восторге матушка.

Мальчик по-прежнему стоял на пороге, не решаясь войти в горницу, всё ещё не совсем уверенный в том, как его примут.

– Хвала Богу за то, что ты вернулся, – сказала матушка. – Входи же! Входи!

– Добро пожаловать! – пригласил Нильса отец, не в силах более вымолвить ни слова.

Но мальчик всё ещё топтался на пороге. Он не мог понять, почему они так радуются ему, ведь он такой коротыш?! Но тут к нему подошла матушка, обняла и потянула за собой в горницу. Тут только он понял, что произошло.

– Матушка! Отец! Я снова большой, я снова – человек! – закричал он.