Вероника могла рассчитывать на успех лишь при том условии, что дверь отворяется наружу и она сразу увидит неприятеля. Несчастная женщина стала осматривать дверь и вдруг внизу, вопреки всякой логике, увидела толстую, массивную задвижку. Может, воспользоваться ею?

Веронике некогда было раздумывать над преимуществами и недостатками этого намерения. Она услышала звон ключей и почти сразу скрежет одного из них в замке.

Вероника ясно представила себе, что может сейчас произойти, и испугалась. Враги войдут внутрь, а она, растерянная, не имея возможности как следует повернуться, прицелится плохо, и ее выстрелы не достигнут цели. Тогда они затворят дверь и не мешкая бросятся в камеру к Франсуа.

При этой мысли молодая женщина пришла в ужас и, недолго думая, одной рукой задвинула щеколду, а другой, привстав, захлопнула ставень на окошке. Щелкнула задвижка. Теперь в камеру нельзя было ни войти, ни даже заглянуть.

И сразу она поняла всю нелепость своего поступка, который никак не мешал врагам привести угрозу относительно Франсуа в исполнение. Подскочивший к ней Стефан воскликнул:

– Боже, что вы наделали? Они же видели, что я не сдвинулся с места, и теперь знают, что здесь есть еще кто-то.

– Вот именно, – принялась оправдываться Вероника. – Им придется сломать дверь, благодаря чему мы выиграем необходимое время.

– Необходимое для чего?

– Для бегства.

– Каким образом?

– Франсуа нас окликнет… Франсуа…

Она не договорила. Чьи-то быстрые шаги удалялись по коридору. Сомнений не было: враг, не опасаясь более насчет Стефана, побег которого казался ему невозможным, отправился на верхний этаж подземелья. А не мог ли он предположить, что друзья каким-то образом сговорились, что мальчик находится в камере Стефана и запер дверь?

Получалось, что Вероника ускорила ход событий именно в том направлении, которого по многим причинам так боялась, и теперь Франсуа застанут врасплох, когда он будет готов к побегу.

Это сразило ее наповал.

– Зачем я пришла сюда? – шептала молодая женщина. – Гораздо проще было подождать! Вдвоем мы бы обязательно вас вызволили.

Среди беспорядочных мыслей промелькнула одна: не потому ли она поспешила на помощь Стефану, что знала о его любви к ней? Не презренное ли любопытство толкнуло ее на это? Но Вероника тут же отмела эту нелепую мысль и сказала:

– Нет, я должна была сюда прийти. Нас просто преследует рок.

– Не думайте так, – возразил Стефан, – все образуется.

– Слишком поздно! – покачав головой, уронила она.

– Почему? Кто может поручиться, что Франсуа еще не выбрался из своей темницы? Вы же сами совсем недавно так считали.

Вероника не ответила. Ее бледное лицо исказилось. Страдания научили ее ощущать приближение угрозы. А угроза была везде. Снова пришло время испытаний, еще более ужасных, чем предыдущие.

– Нас окружает смерть, – промолвила она.

Стефан сделал попытку улыбнуться:

– Вы говорите точно жительница Сарека. Вас преследуют те же страхи.

– У них были причины бояться. Да вы и сами чувствуете ужас всего происходящего.

Она бросилась к двери и, отодвинув щеколду, попыталась ее открыть, но что она могла поделать с массивной деревянной створкой, обитой железными полосами?

Стефан схватил ее за руку:

– Постойте-ка! Слышите?.. Кажется…

– Да, наверху кто-то стучит… Прямо над нами, в камере Франсуа.

– Да нет же, послушайте!

Через несколько секунд в наступившей тишине в толще скалы снова послышались удары. Но раздавались они под ними.

– Такие же звуки я слышал сегодня утром, – в смятении сказал Стефан. – Они продолжают заниматься все тем же, я говорил… А, я понял!

– Что поняли? О чем это вы?

Удары повторялись через равные промежутки времени, а затем стихли, но зато послышался глухой непрерывный звук, сопровождавшийся скрежетом и потрескиваниями. Похожий звук издают механизмы, когда они только трогаются с места, – к примеру, лебедки, служащие на кораблях для подъема из воды шлюпок.

Вероника прислушивалась, со страхом ожидая того, что должно было вот-вот произойти, пытаясь догадаться, ища хоть намека на объяснение в глазах Стефана, который стоял рядом и смотрел на нее, как смотрят в миг опасности на любимую женщину.

Внезапно Вероника покачнулась и оперлась рукой о стену. Ей показалось, будто пещера, даже вся скала пришла в движение.

– Ах, неужели я так дрожу? – прошептала она. – Неужели я вся дрожу от ужаса? – Схватив Стефана за руки, она потребовала: – Отвечайте! Я хочу знать.

Он молчал. В его повлажневших от слез глазах были лишь громадная любовь и безграничное отчаяние. Он думал только о ней.

Да и разве была необходимость объяснять происходящее, когда оно само, по мере того как текли секунды, открывалось перед ними? Оно было столь странно, столь далеко от обыденного, до такой степени выходило за пределы всего ужасного, что только можно было вообразить, что Вероника, уже начавшая понимать, в чем дело, отказывалась в это поверить.

Словно открывающийся наружу люк, квадратная плита, сделанная из толстенных брусьев и занимавшая почти всю пещеру, начала с одного конца подниматься, поворачиваясь вокруг неподвижной оси, расположенной вдоль наружного края пещеры, у самой пропасти. Почти неощутимое движение плиты походило на движение поднимающейся крышки; она уже приняла вид трамплина, с наклоном к краю пещеры – наклоном пока незначительным, пока не мешавшим сохранять равновесие.

В первую секунду Вероника подумала, что враги намереваются раздавить их между этим неумолимо поднимающимся полом и сводом пещеры. Но почти сразу она поняла: жуткая машина, действовавшая на манер подъемного моста, должна была в результате столкнуть их в бездну. И механизм, несомненно, не подведет. Их конец был неотвратим, неизбежен. Что бы они ни пытались предпринять, как бы ни старались скрючиться, все равно должен наступить миг, когда своеобразный подъемный мост займет вертикальное положение и его поверхность станет частью отвесной скалы.

– Это ужасно… Ужасно… – прошептала Вероника.

Молодые люди все еще держались за руки. Стефан молча плакал.

Она простонала:

– Мы ничего не можем сделать, да?

– Ничего, – отозвался он.

– Но по бокам плиты есть немного места, пещера ведь круглая. Мы могли бы…

– Места слишком мало. Если встать между одним из краев плиты и стеной, тебя раздавит. Все рассчитано. Я часто об этом размышлял.

– Как же нам быть?

– Остается ждать.

– Кого? Кого ждать?

– Франсуа.

– О, Франсуа… – со сдавленным рыданием произнесла Вероника. – Он, может быть, уже погиб. Или пошел нас разыскивать и угодил в какую-нибудь ловушку. Как бы то ни было, я его больше не увижу. И он ничего не узнает. И даже не взглянет на мать перед смертью. – Она с силой сжала руки молодого человека и проговорила: – Стефан, если одному из нас удастся избежать смерти, а я надеюсь, что это будете вы…

– Это будете вы! – убежденно ответил он. – Меня даже удивляет, что враги казнят вас вместе со мной. Хотя они, разумеется, не знают, что вы здесь…

– Это удивляет и меня, – заметила Вероника. – Мне ведь уготована иная смерть… Но какая мне разница, если я больше не увижу сына! Стефан, я поручаю его вам, хорошо? Я знаю, сколько вы для него сделали…

Плита медленно продолжала подниматься, иногда сотрясаясь и дергаясь. Наклон увеличивался. Еще несколько минут, и они уже не смогут разговаривать спокойно, без помех.

Стефан ответил:

– Если я останусь в живых, клянусь вам довести свое дело до конца. Клянусь вам в память…

– В память обо мне, – отчеканила Вероника, – в память о Веронике, которую вы знали… и любили.

Он бросил на нее горящий взгляд:

– Так вы знаете?

– Откровенно говоря, знаю. Я прочла ваш дневник. Я знаю о вашей любви… и принимаю ее. – И Вероника печально улыбнулась. – Несчастная любовь: вы предложили ее той, кого не было рядом с вами, а теперь предлагаете той, которая скоро погибнет.

– Нет-нет, – страстно возразил Стефан, – не говорите так! Спасение, возможно, уже близко. Я чувствую, моя любовь принадлежит не прошлому, а будущему!

Он склонился над ее рукой.

– Поцелуйте меня, – попросила Вероника, приблизив к нему лицо.

Каждый из влюбленных вынужден был встать одной ногой на самый край пропасти, на узкую полоску гранита, шедшую вдоль четвертой стороны плиты.

Они медленно поцеловались.

– Держите меня крепче, – попросила Вероника.

Отклонившись как можно дальше, она подняла голову и позвала:

– Франсуа! Франсуа!

Однако у окна наверху никого не было. Лестница все так же покачивалась на одном крюке, вне досягаемости.

Вероника наклонилась вниз. В этом месте выступ скалы был ýже, и среди покрытых пеною рифов она увидела озерцо тихой, спокойной воды – такое глубокое, что дна было не видно. Ей подумалось, что в нем умереть приятнее, чем на остроконечных рифах, и, почувствовав внезапное желание покончить со всем этим и не продлевать агонию, она сказала Стефану:

– Зачем дожидаться конца? Лучше умереть, чем терпеть эту муку.

– Нет! Нет! – вскричал тот, негодуя при мысли, что Вероника может погибнуть.

– Значит, вы надеетесь?

– И буду надеяться до последней секунды, ведь речь идет о вас!

– А я больше не надеюсь, – шепнула она.

Стефан тоже ни на что больше не надеялся, но как же ему хотелось прогнать отчаяние Вероники и взять всю тяжесть испытания на себя!

Пол продолжал подниматься кверху. Дрожать он перестал; наклон плиты все увеличивался, и верхний ее конец уже дошел до окошка, прорезанного в двери на середине высоты. Вдруг она резко дернулась, словно перестала за что-то цепляться, и все окно оказалось за ней. Стоять на плите было уже невозможно.

Молодые люди вытянулись вдоль нее, упираясь ногами в узкую полоску гранита.

Плиту дважды тряхнуло, и оба раза ее верхний край довольно значительно продвинулся вперед. Он уже дошел до потолка в дальнем конце пещеры и теперь потихоньку скользил вдоль свода к наружному проему. Было ясно видно, что плита точно пригнана к выходу из пещеры и через некоторое время закроет его наглухо, на манер подъемного моста. Отверстие в скале было вырублено таким образом, чтобы плита выполнила свою мрачную миссию, не оставив ни пяди свободного места.

Молодые люди молчали. Они держались за руки, покорясь своей участи. Их гибель становилась событием, как бы предопределенным судьбой. Машина, созданная давным-давно, была, по-видимому, позже отремонтирована, приведена в готовность и на протяжении веков, управляемая невидимыми палачами, несла гибель приговоренным к смерти – преступникам, невиновным, жителям Арморики[7], Галлии, Франции или иноземцам. Военнопленные, приносимые в жертву монахи, преследуемые крестьяне, шуаны, республиканцы, революционные солдаты – всех, одного за другим, это чудовище сбрасывало в бездну.

Теперь настал их черед.

Они не испытывали даже того горького облегчения, какое человек находит в гневе или ненависти. Кого им ненавидеть? Они умирали в густых потемках, и лица их врагов были неразличимы. Они умирали, чтобы завершилось неведомое дело, умирали, чтобы сбылись нелепые пророчества, исполнилась чья-то воля – вздорная, словно приказы, отдаваемые варварскими божествами через своих фанатичных жрецов. Неслыханное дело: они были жертвами какого-то искупления, какого-то зверского приношения кровожадным божкам!

Стена у них за спиной неуклонно выпрямлялась. Еще несколько минут, и она примет вертикальное положение. Развязка была близка.

Уже не раз пришлось Стефану силой удерживать Веронику. Неимоверный ужас помутил рассудок молодой женщины. Ей страстно хотелось броситься вниз.

– Прошу вас, – лепетала она, – пустите… Я больше не могу…

С нею не было сына, иначе она владела бы собою до конца. Мысли о нем приводили ее в смятение. Он, верно, тоже попал в руки врагов, которые будут его терзать и в конце концов, так же как мать, бросят на алтарь своих мерзких богов.

– Нет-нет, он придет, – убеждал ее Стефан. – Вы будете спасены. Мне так этого хочется. Я уверен в этом.

Вероника же бессвязно бормотала в ответ:

– Он, как и мы, в плену… Его жгут факелами… пронзают стрелами… Они терзают его плоть… Ах, бедняжка!

– Он придет, друг мой. Он же сам сказал вам, что ничто не в силах разлучить обретших друг друга мать с сыном.

– Мы обретем друг друга в смерти, только смерть воссоединит нас. И пусть это случится поскорее! Я не хочу, чтобы он мучился…

Вероника вырвала свои руки из рук Стефана и уже готова была броситься вниз – как вдруг откинулась спиною к плите, в один голос со Стефаном вскрикнув от изумления.

Перед их лицами промелькнул какой-то предмет и скрылся из виду. Появился он слева.

– Лестница… Это лестница, правда? – прошептал Стефан.

– Да, это Франсуа! – задыхаясь от радости и надежды, отозвалась Вероника. – Он на свободе. Он сейчас нас выручит.

Плита стояла уже почти вертикально. Неумолимо надвигаясь, она подрагивала у них за спиной. Пещеры за ними не было. Они находились уже почти в безраздельной власти бездны, едва держась на узком карнизе.

Вероника снова взглянула на лестницу. Та качнулась назад и остановилась, повиснув на обоих крюках.

Наверху в окне виднелось детское лицо, мальчик улыбался и махал рукой:

– Мама, мама, скорее!

Голос его звучал горячо и настойчиво. Вероника простонала:

– Ах, это ты, родной мой!

– Скорее, мама, я держу лестницу. Скорее! Тебе ничто не грозит!

– Иду, мой милый. Вот так…

Вероника схватилась рукой за ближайшую к ней боковину лестницы. На этот раз с помощью Стефана ей довольно легко удалось встать на нижнюю ступеньку. Она крикнула молодому человеку:

– А вы, Стефан? Вы ведь последуете за мной, да?

– Я успею, – ответил он. – Поспешите.

– Нет, обещайте мне…

– Клянусь вам, только скорее!

Она поднялась на четыре ступеньки, остановилась и снова спросила:

– Вы идете, Стефан?

Молодой человек уже повернулся лицом к скале и просунул левую руку в узкую щель между плитой и утесом. Правой он держался за лестницу и мог свободно поставить ногу на нижнюю ступеньку. Он тоже был спасен.

С каким ликованием Вероника карабкалась наверх! Какое дело было ей до того, что у нее под ногами открывалась бездна, – ведь сын ее тут, он ее ждет, она сможет наконец прижать его к груди!

– Иду, иду, – бормотала она. – Я здесь, мой милый.

Вероника проворно просунула голову и плечи в окно. Мальчик потянул ее к себе. Она перешагнула через подоконник. Наконец-то она рядом с сыном! Они бросились в объятия друг к другу.

– Мама!.. Неужели это ты, мама?..

Но едва Вероника заключила мальчика в объятия, как тут же слегка попятилась. Почему? Она не знала. Непонятное смущение остудило ее пыл.

– Иди, иди же сюда! – воскликнула она, подводя его поближе к окну. – Иди сюда, дай я на тебя посмотрю.

Мальчик не сопротивлялся. Несколько секунд Вероника вглядывалась в него, а потом вдруг испуганно отпрянула и воскликнула:

– Так это ты? Ты – убийца?!

О ужас! Она узнала лицо чудовища, у нее на глазах убившего отца и Онорину!

– Стало быть, узнала? – насмешливо осведомился мальчик.

Даже по его тону Вероника поняла свою ошибку. Это был не Франсуа, а тот, другой, кто сыграл свою адскую роль, переодевшись в обычное платье Франсуа.

Мальчик снова ухмыльнулся:

– А ты, я смотрю, сударыня, уже начала понимать, что к чему. Никак ты меня узнала?

Ненавистное лицо исказила гримаса, оно сделалось злобным, жестоким, буквально источавшим подлость.

– Ворский! Ворский! – пролепетала Вероника. – Я узнаю в тебе Ворского!

Он расхохотался:

– А почему бы и нет? Думаешь, я по твоему примеру тоже отрекусь от папочки?

– Ты – сын Ворского? Его сын? – растерянно повторяла Вероника.

– Да господи, конечно! А почему нет? Почему такой добрый малый не может иметь двоих сыновей? Сначала появился я, потом Франсуа.

– Сын Ворского! – еще раз повторила Вероника.

– И малый не промах, уверяю тебя, сударынька, под стать своему папочке! И тоже воспитан на высоких принципах. Я их тебе уже продемонстрировал, а? Но это еще не все, мы ведь только начинаем. Хочешь новое доказательство? А ну-ка, глянь на этого простофилю-воспитателя! Посмотри, посмотри, что бывает, когда я берусь за дело!

Одним прыжком мальчик оказался у окна. Через секунду в нем появилась голова Стефана. Мерзавец схватил камень и изо всех сил ударил им беглеца.

Вероника, которая в первый момент не поняла, какая угроза нависла над Стефаном, несколько замешкалась и лишь потом, бросившись вперед, схватила парня за руку. Слишком поздно. Голова Стефана скрылась из виду. Крюки лестницы соскользнули с подоконника. Послышался шум, а вслед за ним, уже далеко внизу, всплеск.

Вероника подбежала к окну. В маленьком озерце тихой воды, окаймленном скалами, плавала лестница. Ничто не указывало на место, куда упал Стефан. Ни водоворота, ни даже ряби.

Вероника закричала:

– Стефан! Стефан!

Молчание. Тишь, когда ветер безмолвствует, а море спит.

– Негодяй! Что ты наделал? – воскликнула Вероника.

– Не стоит плакать, дамочка, – отозвался тот. – Господин Стефан сделал из твоего сына недотепу. Тут смеяться надо, а не слезы лить. Ну что, поцелуемся? Хочешь, папочкина краля? Ах вот как, серчать изволите? Да тебя никак с души воротит?

Вытянув руки, парень приближался к Веронике. Молниеносным движением она направила на него револьвер:

– Убирайся! Убирайся, или я убью тебя, как бешеного пса! Убирайся!

Лицо парня сделалось еще более злобным. Он стал отступать, цедя сквозь зубы:

– Ну, красавица, ты мне за это заплатишь! Хорошенькое дело! Я хочу ее поцеловать, я полон нежных чувств, а она грозится меня застрелить!.. Ты заплатишь мне за это кровью, красной кровушкой, которая так славно течет… кровушкой… кровушкой…

Казалось, ему доставляет удовольствие это слово. Повторив его несколько раз, он опять злобно расхохотался и, бросившись вдоль туннеля, ведущего в Монастырь, прокричал:

– Кровушкой твоего сына, матушка Вероника, кровушкой твоего любимого Франсуа!