При наличии крупных противоречий между буржуазным и социалистическим учением о хозяйстве очень далеко расходятся и мнения почти по всем вопросам, касающимся кризисов. Однако можно было бы все же считать общепризнанным, что кризис есть тяжкое нарушение равновесия между производством и потреблением. Пауль Момберт пишет[111]:

«Экономическим идеалом должно являться такое состояние, при котором на товарном рынке предложение и спрос находятся в равновесии, следовательно, существует полное равновесие и между производством и потреблением, так что произведенные массы благ находят себе беспрепятственно сбыт, а с другой стороны, спрос на блага может быть удовлетворен легко и просто». На самом деле в настоящее время связь производителя с потребителем осуществляется посредством столь многочисленных промежуточных, часто очень сложных факторов, что мы слишком легко забываем простую и основную истину: что производство существует ради потребления и блага изготовляются с целью удовлетворения потребностей. Следовательно, самая природа вещей требует от нас стремления к равновесию. Это значит, что по возможности всякий предмет потребления должен быть производим как раз в таком количестве, в каком он нужен для потребителей, – не в большем и не в меньшем. Если этого не происходит, если производится слишком много или слишком мало благ или вообще производятся иные блага, чем какие требуются, – тогда наступает заминка, которая становится более или менее заметной, смотря по размерам, какие она приобретает. И не требуется особого политико-экономического образования, чтобы заметить, что во время кризисов накапливается, с одной стороны, множество не находящих сбыта товаров, с другой же стороны, среди массы потребителей царит в то же время нужда в товарах. Конечно, само по себе это еще не означает, что причиной заминок являются сами производители или сами потребители. Может вполне случиться и так, что произведенные товары и по количеству, и по качеству соответствуют потребностям потребления, но может быть приведен в расстройство необычайно сложный аппарат, который приводит товар от производителей к потребителям, так что одни и те же товары, с одной стороны, не находят покупателей, тогда как они, с другой стороны, настоятельно нужны потребителям. Во всяком случае и при этом остается справедливым, что кризис заключается в нарушении равновесия между производством и потреблением, по каким бы причинам оно ни произошло.

Спрашивается: всегда ли дело обстояло таким образом, или существовали и такие времена, когда подобных заминок не происходило и даже, быть может, они были и невозможны? В точности знать этого мы не можем, потому что как раз наши сведения об экономической жизни народов в первобытные времена гораздо скуднее, чем об этом можно было бы судить по некоторым красивым описаниям.

Однако же представляется весьма вероятным, что в мелких племенах диких народностей, которые вообще были склонны удовлетворять только свои непосредственные нужды, существовала довольно слабая возможность произвести больше или меньше, чем это было необходимо. Возьмем в виде примера древних германцев времени Августа и Германа. Штейнгаузен (в книге «Германская культура первобытного времени», нем. изд., с. 144 и сл.) пишет о них следующее:

«Как и у всех первобытных народов, здесь для труда существует только один мотив: настоятельная потребность, нужда. Регулярного труда не существует. Ощущается как труд прежде всего лишь деятельность, вызываемая поисками пищи, убежища и другими нуждами, да и то лишь до известной степени… Каждое хозяйство само для себя добывает и производит все необходимое». Представим себе такое совершенно первобытное германское племя, численностью, быть может, всего в два с половиной десятка душ, которое скитается по пустынной стране, охотится за зверями, отыскивает корни и плоды, грабит другие племена, – и мы совершенно откинем мысль, что эти люди «производят» больше или меньше, чем сколько требует их непосредственная нужда.

Но и для гораздо более высокой ступени культуры эта мысль с трудом приходит в голову, поскольку сохраняет еще силу производство ради собственного потребления. Оно не всегда сохраняет те первобытные формы, о которых мы только что говорили. Теперь возникло уже более упорядоченное хозяйство, упорядоченный труд. Представим себе, однако, племя в составе нескольких сот, даже тысяч человек, которое наряду с охотой и войной занимается также правильно поставленным скотоводством и земледелием; все же и здесь, поскольку «каждое хозяйство само для себя добывает и производит все необходимое», потребности каждого отдельного индивидуума известны совершенно точно. Вместе с тем ясно выступает и связь между этими известными потребностями и всей совокупностью производительной деятельности, которая только их и должна удовлетворять. То же относится и к общему хозяйству племен указанной небольшой величины. Конечно, и здесь может наступить «перепроизводство» вследствие необыкновенно хорошего урожая или особенно богатой добычи, захваченной на войне. Но и в таких случаях едва ли могло бы чувствоваться затруднение в сбыте избыточных продуктов. Таким образом, мы вправе думать, что в течение долгих веков производства ради собственного потребления должно было само собою установиться равновесие между производством и потреблением, потому что первое приноровлялось исключительно к нуждам последнего.

Однако, как бы долго ни продолжался период производства ради собственного потребления, он все же миновал. Постоянно возраставшая масса населения и его потребностей принудительно требовала разделения труда и товарного производства. Представим себе состояние раннего или позднего Средневековья, когда городской обыватель жил если и не исключительно, то все же преимущественно со своего ремесла. Все эти обыватели средневековых городов были горожанами-земледельцами. В пределах городских стен или вне их у них были свои поля и луга, на которых они пасли свои стада. Но, кроме того, они занимались ремеслом и добывали с его помощью все большую и большую часть своего пропитания. Но если сапожник постоянно изготовлял сапоги, портной – платье, а ткач – холст, то понятно само собой, что этим они желали удовлетворить не свои собственные потребности, а чужие. Изготовленные продукты приходилось продавать, да и предназначены они были для продажи: началось производство товаров.

Вместе с тем возникла и возможность нарушения равновесия. Непосредственная связь между производством и потреблением разрывается. В самом деле, необходимо ясно отдавать себе отчет в том, что продажа собственных продуктов (чужеземные продукты уже с незапамятных времен ввозились в страну и продавались иноземными купцами), по крайней мере у германцев, возникала непосредственно не под давлением нужд потребления, а вследствие разросшегося производства. Крупное землевладение, возникшее в эпоху королевства франков (приблизительно период 500–900 гг.), объединяло в пределах одного крупного владения под командой одного землевладельца значительные массы людей и создавало известную организацию труда в целях планомерного возделывания крупного земельного участка – широко разветвленную сеть чиновников, военных, управляющих, крестьян и ремесленников. Здесь, следовательно, возникло ремесло, и только здесь оно и могло возникнуть; на небольшой крестьянской усадьбе, где, быть может, не было и дюжины совместно живущих людей, никому не могло прийти в голову заняться исключительно, скажем, изготовлением платья для этих немногих лиц: у него не было бы достаточно работы, для того чтобы заполнить свое время. Но на господской усадьбе, где необходимо было снабжать сотни людей одеждой, пищей и т. д., было проведено разделение труда прежде всего таким образом, что один человек изготовлял только одежду, другой – только инструменты, и т. д. Но именно такое разделение труда все более и более повышало производительность труда; изготовлялось все больше и больше продуктов, и наконец производство превысило потребности самого господского двора и принадлежавших к нему людей. С этого-то избытка как раз и началась продажа продуктов, и в истории Германии весьма интересно проследить, каким образом развитие торговли постепенно отделяло ремесленников от помещичьего двора и приводило к их переселению на места рынков и к основанию и застройке городов. Равным образом в века Средневековья нам остаются совершенно неизвестными и торговые кризисы, т. е. тяжкие нарушения равновесия между потреблением и производством. Или, пожалуй, нам известны лишь такие кризисы, которые вызывались внешними причинами, особенно бедствиями войны, и имели своей основой отставание производства от потребления, а не такие, которые, как теперь, прорывались бы изнутри и вырастали на почве «перепроизводства». Да это и понятно. Ведь примитивный ремесленник в эпоху раннего Средневековья работал, собственно, лишь на своих ближайших соседей. Но их потребности были ему известны в точности; он умел заранее их взвесить и соответственным образом наладить свое производство. Так, например, сапожник шил сначала лишь такую обувь, которая была ему заказана или о которой ему вообще было известно, что она будет немедленно куплена. К этому надо присоединить еще организацию торговых гильдий и ремесленных цехов, которые в точности распределяли наличную область сбыта. Разумеется, дело не остановилось на таких примитивных условиях. Сношения и торговля распространялись с одной местности на другую и даже с одной страны на другую. Само собой разумеется, вместе с каждым таким успехом росла и возможность потрясений. Потребности отдаленной местности или даже чужой страны нельзя было предвидеть с такой уверенностью, к ним нельзя было с такой легкостью приспособлять производство, как к потребностям ближайшей округи. Однако же связи были все еще просты, ясны и легко определимы; серьезные потрясения, как упомянуто, остаются нам совершенно неизвестными.

Итак, заметим себе твердо: во времена производства на собственные нужды равновесие между производством и потреблением было, так сказать, само собой понятным – потребности последнего определяли первое. Именно эти потребности вынуждали затем к разделению труда, а вместе с тем порождали и возможность нарушения равновесия. Однако моменты, вызывающие такое нарушение, были необходимы для того, чтобы породить те силы, которые могли бы удовлетворить повышенным потребностям.

От простого товарного производства развитие ведет к началу капитализма. Что отличает капитализм от простого товарного производства? С внешней стороны – несамостоятельность самого производителя. Ремесленник – сам себе хозяин, он работает за свой собственный счет, а наемный рабочий находится в услужении капиталиста. Но внутреннее и более существенное различие заключается в дальнейшем развитии организации труда. Поскольку средневековому ремесленнику приходится прибегать к помощи подмастерьев и учеников, постольку он никак не может позабыть, что он должен обучить их ремеслу, что, следовательно, каждый из них должен научиться всему тому, что надо делать в ремесле. Напротив, капиталист с самого начала соединяет в своей мастерской более или менее значительное количество рабочих с целью производства максимального количества продуктов. Выучка каждого отдельного рабочего интересует его лишь постольку, поскольку она всю их совокупность делает способной производить большее количество продуктов. Однако для этой цели вскоре оказывается более выгодным не обучать мало-помалу отдельного рабочего, но поручить ему определенную частичную операцию, которую он мог бы охватить возможно основательнее, и затем повысить производство путем планомерного сотрудничества всех. Так возникает мануфактура.

Однако это планомерное сотрудничество порождает совершенно новый, не существовавший до того момент в производстве. А именно – количество продуктов, которое должно быть произведено, определяется теперь вообще не одним лишь потреблением, но и зависит в то же время от потребностей самого производства. Пример: в мануфактурной словолитне того времени один литейщик за один час мог отлить 2000 букв, отбивальщик мог за то же время отбить 4000, а полировальщик – отполировать 8000 (ср.: Маркс. Капитал. Т. I. Гл. 12. § 3). Следовательно, работать совместно всегда должна была целая группа, состоявшая из одного полировальщика, двух отбивальщиков и четырех литейщиков. Но такое сотрудничество, такая взаимная зависимость обусловливает и то, что они изготовят 8000 букв в час, не меньше, ибо иначе часть рабочих была бы занята не в полной мере. Предположим, что им предстояло бы изготовить всего 6000; в таком случае можно было бы уволить одного литейщика, но как полировальщика, так и обоих отбивальщиков пришлось бы удержать, хотя часть времени у них пропадала бы даром, нанося тем самым ущерб капиталисту. Отсюда следует, что капиталист должен позаботиться о том, чтобы найти сбыт для 8000 букв в час, иначе он не сможет использовать в полной мере наличный производственный аппарат, который стоит ему денег и не поддается сокращению.

Мы видим, что связь между производством и потреблением становится все слабее и слабее. Уже в ранний период капитализма, о котором мы здесь говорим, капиталисты оказываются вынужденными расширять производство, не считаясь с потребностями потребления. Производство становится, так сказать, самоцелью. Первоначально было само собою понятно, что к расширению производства толкали как раз растущие нужды потребления. Для их удовлетворения проводились новые усовершенствования в производстве. Теперь же, раз они появились, они ведут уже самостоятельное существование и должны функционировать совершенно независимо от того, удовлетворяют ли они лишь потребности производства или превосходят их.

Тем самым впервые создается возможность перепроизводства – перепроизводства в собственном и разумном смысле этого слова, именно производства сверх требований потребления. Связи, соединяющие производство с потреблением, теперь окончательно разорваны, равновесие окончательно поколеблено. Однако надо опять-таки иметь в виду, что это развитие было совершенно необходимо для того, чтобы породить силы, могущие удовлетворить возросшие потребности. В эпоху современного капитализма, капитализма крупной промышленности, эти нарушающие равновесие тенденции, которые, как мы видели, выросли таким образом из нужд производства и потребления, развернулись в полной мере и достигли расцвета. О равновесии здесь не может быть уже и речи. Прежде всего, производственные аппараты теперь гораздо более могущественны, а производимые ими массы товаров гораздо более огромны, а потому в еще гораздо меньшей степени, чем в эпоху мануфактуры, поддаются приспособлению к нуждам потребления. Если, например, потребность в стали превысит наличные производственные возможности, то для их удовлетворения нельзя построить небольшой сталелитейный завод: надо строить большой завод, так как только такой работает экономно. Но большой завод сразу начинает производить гораздо больше, чем это соответствует новой потребности (ср.: Гильфердинг. Финансовый капитал. Рус. перев. Госиздат, 1924. С. 307). А так как при господстве капитала рабочий класс всегда получает лишь часть произведенных им ценностей, то в силу самого хода этого развития, все более расширяющего производство, все более увеличивается разница между тем, что он может потребить, и тем, что он должен был бы потребить для того, чтобы все продукты нашли себе сбыт и были потреблены. Наконец, вследствие роста производства его собственные внутренние взаимозависимости не только расширяются, но и усложняются и становятся вследствие этого более чувствительными, более восприимчивыми к потрясениям. Чтобы показать это воочию, мы должны рассмотреть дело поглубже.

Когда первобытный человек в первобытном лесу начинает чувствовать голод, он отправляется на охоту или собирает плоды и коренья и добытыми таким путем продуктами утоляет свой голод. А в настоящее время, для того чтобы утолить голод одного человека, требуется целый ряд посредствующих факторов. Для того чтобы испечь хлеб, лежащий у нас на столе, должен был поработать пекарь. А для этого последнего нужна печь и все прочие необходимые приспособления, а также помещение для них. Муку он покупает у мельника, который хозяйствует на мельнице. О том, чтобы соорудить печь для хлеба и мельницу с необходимыми принадлежностями, заботятся машиностроительные заводы, которые, в свою очередь, получают от других крупных заводов, рудников и т. п. предприятий в более или менее обработанной форме железо, дрова, уголь. Словом, потребности современных культурных людей удовлетворяются не прямыми, а очень косвенными путями. Доставка хлеба (а равно и всякого иного предмета потребления) потребителям есть лишь последнее звено длинной цепи, которая состоит главным образом из передач средств производства от одного производителя другому. Эти обходные пути необходимы для того, чтобы поднять производительность продукции до современного уровня. Чтобы избежать нарушения равновесия между производством и потреблением, для этого не только пекарь должен доставлять как раз столько хлеба, сколько нужно для потребления, но и машиностроительные заводы должны производить как раз столько печей, сколько для этого требуется, а рудники – как раз столько руды, угля и т. д. Словом, и между всеми различными отраслями производства должно господствовать строжайшее равновесие. Но это совершенно невозможно как раз по той причине, на которую мы уже указали, а именно: для того чтобы производительные силы возрастали, производство должно следовать собственным законам, возникающим из его собственной организации, и не может управляться нуждами потребления. До какой степени точной должна быть согласованность между различными отраслями – это показал Маркс в знаменитых формулах во втором томе «Капитала», хорошее резюме которых дает Гильфердинг в своем «Финансовом капитале» (С. 284 и сл. рус. перев.). Мы хотим вкратце объяснить вопрос на одном лишь примере, заимствуемом из названной книги.

Предположим ради простоты, что все производство продолжается лишь в том же размере, как и раньше, т. е. без расширения. В таком случае капиталисты должны обладать необходимыми средствами производства и существования, притом не в денежной форме, а в натуре. Денег рабочие не могут есть, деньги не могут выделывать пряжи, плавить руды и т. д. Следовательно, общая масса наличных средств производства и существования должна быть распределена между различными отраслями таким образом, чтобы каждая из них была в состоянии продолжать свое производство. Если такое положение не соблюдается в какой-либо области с полной точностью, то должно произойти нарушение равновесия. Какого же вида будет пропорция, по которой должно происходить распределение?

Если, скажем, капиталисты, производящие предметы потребления (Пп), по окончании операционного года оказываются владельцами 3000 Пп в натуре, то на них они должны в течение наступающего года прокормить сами себя и своих рабочих, а сверх того получить остаток, на который они могли бы выменять необходимые средства производства (Сп). Допустим, что для своих рабочих им нужно 500, для самих себя – также 500 Пп, а на остальные 2000 Пп они покупают Сп.

В таком случае благодаря именно этой последней закупке капиталисты, производящие Сп, оказываются обладателям 2000 Пп в натуре, которые они могут употребить в течение наступающего года на пропитание своих рабочих и себя самих. Следовательно, в случае того же соотношения, что и в группе Пп, они дадут 1000 рабочим, а 1000 удержат для себя. Но для того чтобы капиталисты группы Сп могли продолжать производство, у них должно еще остаться от их собственного предыдущего производства столько Сп, сколько необходимо для занятия того количества рабочих, которое потребляет в течение года 1000 Пп. При допущении тех же пропорций этот остаток составит 4000. Иными словами, если производство группы Пп требует 2000 Сп + 500 заработной платы + 500 прибавочной стоимости для капиталиста, то для поддержания равновесия производство группы Сп должно иметь в своем распоряжении 4000 Сп + 1000 заработной платы +1000 прибавочной стоимости. Таков смысл знаменитой формулы Маркса:

где т обозначает прибавочную стоимость, v (переменный капитал) – заработную плату, а с (постоянный капитал) – средства производства. Достаточно лишь взглянуть на эту формулу, чтобы увидеть, что столь хрупкое равновесие при сложных отношениях капиталистического производства совершенно невозможно. Притом же мы произвели подсчет лишь в очень грубой форме. Мы соединили в одну группу всех капиталистов, которые производят Сп, а также всех капиталистов, которые производят Пп. Само собой разумеется, однако, что внутри гораздо более тонких разветвлений этих групп также должно существовать равновесие. Так, например, капиталисты, производящие предметы оборудования для хлебопекарен, должны иметь в своем распоряжении как раз столько Пп, а равно и требующихся для их отраслей Сп, сколько соответствует потребностям хлебопекарен, и т. д. Сверх того, в нашем примере мы предполагали, что производство продолжается в прежнем объеме, не расширяясь, – а этого никогда не бывает в действительности. Расширение же производства делает условия равновесия еще более нежными и сложными. Далее, нами совершенно не были приняты во внимание различные виды Сп, а именно так называемый основной и оборотный капитал, что опять-таки усложняет требования равновесия. Наконец, мы не учли того обстоятельства, что всякого рода обмен Сп на Пп, Сп на Сп, Пп на Пп, заработной платы на пищевые продукты и т. д. совершается при посредстве денег и что употребление денег порождает новые причины нарушения равновесия. Так объясняется то обстоятельство, что в капиталистической действительности не может установиться даже и приблизительного равновесия между производством и потреблением и кризисы являются неизбежными. В то же время все снова и снова обнаруживается необходимость такого рода потрясений, чтобы вызвать тот рост производительных сил, который только и может удовлетворить нужды потребления, равным образом непрерывно растущие. Остается еще вопрос: можно ли ожидать в будущем разрешения этих противоречий, их слияния в высшее единство, и если да, то каким образом это произойдет?

Классический по своей простоте ответ мы находим в посмертной брошюре Энгельса «Основы коммунизма» (с. 18–21). Огромный рост производительных сил, которым мы обязаны крупной капиталистической промышленности, был в то же время фактором, совершенно и, как кажется на первый взгляд, неизлечимо расстроившим равновесие между производством и потреблением. Кризисы являются неотвратимым последствием того факта, что, для того чтобы продолжать развиваться, производительные силы не могут считаться ни с нуждами потребления, ни с потребностями других отраслей. Есть ли сбыт или нет, производство должно продолжаться непрерывно во избежание обесценения стоившего колоссальных затрат оборудования. Но в таком случае периодически повторяющиеся взрывы являются, конечно, неизбежными. Но в то же время выросшие в такой степени производительные силы порождают все более и более колоссальные массы запасов, и, что еще важнее, они порождают на будущее время возможность производить еще большие и все увеличивающиеся массы. В результате хозяйственная проблема приняла совершенно противоположный вид. Тысячелетия назад вопрос ставился так: каким образом удовлетворить с помощью производства нужды потребления? Теперь же ставится обратный вопрос: каким образом обеспечить, чтобы колоссальные массы продуктов, которые мы можем с такой легкостью производить, доходили до потребителя, чтобы они действительно потреблялись? В этом состоит важная проблема, которая должна быть разрешена, притом в не очень отдаленном будущем. Ибо можно опасаться, что хозяйственный организм народов не будет в состоянии выносить в течение слишком продолжительного времени сильнейших потрясений, которым он непрерывно подвергается. Но если мы однажды уясним себе, что решение не может быть и не будет найдено на том пути, на котором только его до сих пор и искали, а именно на пути ограничения производства, но что хозяйственная необходимость прорвется на совершенно противоположный путь – путь повышения потребления, с тем чтобы последнее действительно поглощало все продукты, производимые ныне и в дальнейшем обещающие возрасти в еще большей степени, – то перед нами откроются неожиданные, непредвиденные и многообещающие перспективы. И вместе с тем нас охватывает предчувствие такого состояния общества, когда для каждого отдельного человека будет покончено с нуждой и когда, таким образом, все люди, будучи обеспечены в своем материальном существовании, смогут отдаться новым, более высоким и более благородным задачам, – такого состояния, когда индивидуальные способности получат полное развитие, а личная свобода и всеобщее благосостояние впервые в истории станут действительностью.