«Инка», это добротное судно, в трюме которого я приютился, было построено, как большинство кораблей той эпохи.

В целях смягчения тяжести налога строитель выпятил его носовую часть наподобие голубиного зоба и снабдил его огромными пузатыми бортами, настолько превосходившими ширину палубы, что со шлюпки, причалившей вплотную к кораблю, они казались навесом.

Такова была, впрочем, форма всех торговых кораблей, посещавших наши воды.

Вы помните, что над ящиком, в который я забрался, находилась какая-то кипа; я предполагал в ней полотно. По ближайшем рассмотрении я обнаружил, что этот тюк не так велик, как я ожидал, и занимает лишь часть покрышки ящика; свободным оставался кусок в тридцать сантиметров, а над ним была пустота, образуемая плоскостью ящика и дугою стенки трюма.

Это легко понять: кипа находилась как раз в том месте, где борт корабля, выпяченный в угоду описанным мною ухищрениям, начинал загибаться; сверху кипа упиралась в стенку трюма, образуя треугольную полость между крышкой ящика, служившего основанием для тюка с полотном, и точкой его пересечения с обшивкой трюма.

Крайне интересное и многозначительное обстоятельство! Ведь очевидно, что, продолжая восхождение по отвесу, я, подобно верхушке упомянутой кипы, упрусь в борт корабля, который загибается все более и более по мере приближения к палубе. Но, прежде чем я наткнусь на обшивку трюма, мне придется еще выдержать кропотливую борьбу с различными мелкими предметами, которые загрузили интервалы, выгадывая место; с этой мелочью будет больше возни, чем с большими сосновыми ящиками или крупными тюками.

Последнее соображение в связи с предыдущим побудило меня уклониться от прямой и направиться по диагонали.

Быть может, вас удивляет, что я трачу драгоценное время на такие кропотливые вычисления? Но если вы вспомните о громадности предпринятой мною работы, о трудности взломать одну за другой целый ряд сосновых переборок, переходя из ящика в ящик и разгружая их от товара; если вы примете наконец во внимание, что мне потребовался целый день, чтобы подняться на один только ярус, то согласитесь, что никак нельзя было действовать наобум, а следовало тщательно взвесить все возможности, чтобы не сбиться с пути.

В дальнейшем выбор направления отнимал у меня несравненно меньше времени, чем этот рассказ о моих предварительных колебаниях; в несколько минут я принимал необходимое решение, и если мне случалось сидеть полчаса сложа руки, то лишь потому, что я нуждался в передышке и блаженствовал, свесив ноги на дощатой перекладине, с высоко поднятой головой.

Отдохнув как следует, я забился в следующий ящик и приготовился к дальнейшему подъему.

Я вздрогнул от радости, очутившись в этом ящике; ведь я уже прохожу по второму напластованию груза. Целых два метра отделяют меня от дна трюма. Я поднялся на целый метр ближе к палубе, к людям, к свету, к солнцу…

Как я уже сказал, доски последнего ящика сильно расшатались, когда я вытаскивал рулоны сукна; кроме того, я установил, что предмет, соседний с ящиком, отстоит от него по крайней мере на семь или восемь сантиметров, так как мне едва удавалось до него дотянуться кончиком ножа: явное для меня преимущество. Так работать мне гораздо сподручнее: больше свободы для раскачки, и сосновая переборка будет скорее разрушена.

Учитывая прослойку пустоты за стенкой ящика, я лег на спину и принялся колотить в доски каблуками.

По характерному треску я заключил, что гвозди поддались, и, когда я удвоил усилия, одна из досок отщепилась и свалилась в промежуток между ящиками.

Тогда я просунул руку в пробитую брешь, чтобы нащупать соседний предмет, но почувствовал лишь шершавые доски обыкновенного упаковочного ящика, не получив никаких указаний насчет его содержимого.

Выломав остальные доски и послав их вдогонку первой, я возобновил исследование: шершавая поверхность, уже знакомая мне отчасти, простиралась, к моему удивлению, неопределенно далеко и притом во всех направлениях. Я никак не мог обхватить ее руками. Она вставала стеной, значительно превосходя размеры ящика, в котором я находился, и я никак не мог определить, что скрывается за этой обшивкой.

Одно было ясно: ящик необычайных размеров. Но что в нем упаковано, даже предположений у меня не было. Неужели сукно? Ящик как будто похож на мануфактурный. Лишь бы только не полотно!

Я просунул лезвие ножа в щелку между сосновыми досками и почувствовал нечто похожее на толстый картон: но это была лишь обертка, потому что, проткнув ее, я обнаружил твердую поверхность, полированную, как мрамор. Нажав на нее с силой, я убедился, что это не камень, но дерево – очень твердое и отлично обработанное.

Когда я крепко ударил в него ножом, послышался странный протяжный гул, нисколько не вразумивший меня относительно природы этого странного предмета.

Единственно, что мне оставалось, это взломать ящик и посмотреть, что в нем содержится.

Пользуясь уже разработанными приемами, я разрезал поперек одну из досок огромного ящика. Потрудился я над ней битых пять часов; нож отказывался служить. Чем дальше, тем шло хуже.

Под конец все-таки доска поддалась, и, выломав ее верхнюю часть, я бросил ее в провал между ящиками; за первой половиной последовала вторая, и вскоре образовалась брешь, достаточная, чтобы прощупать поверхность гигантской коробки.

Громадный плотный предмет был весь запеленут большими картонажными листами; я сорвал эту обертку. Пальцы мои скользили словно по гладкой поверхности зеркала; но это было отнюдь не зеркало, ибо, когда я постучал по странному предмету, получился тот же самый, что и раньше, протяжный резонанс; я ударил еще сильнее – и в ответ послышался приятно-вибрирующий гармонический звук, напомнивший мне эолову арфу.

Не оставалось сомнения, что в большом ящике упакован рояль. В нашем домике стояли старинные клавесины, и мать извлекала из них мелодические звуки. До сих пор еще эти желтые клавиши и простые классические пьески, которые предпочитала мать, составляют одно из приятнейших моих воспоминаний.

Эта гладкая полированная доска, по которой пальцы скользят, как по стеклу, не что иное, как крышка инструмента.