С какой жадностью пил я чудесную воду! Казалось, что никогда не напьюсь вдосталь.

Я оторвался от освежительной струи, лишь почувствовав пресыщение.

Однако неимоверное количество выпитой воды погасило мою жажду лишь на короткое время; я снова прильнул к бочонку и пил с перерывами несколько раз, до окончательного уже утоления.

Даже самое яркое воображение не способно представить мучений жажды; нужно испытать их самому, чтобы о них судить. Косвенно вы можете заключить о жестокости этих страданий по тому, что люди, мучимые жаждой, ничем не брезгают, чтобы хоть обманчиво утолить ее. И все же, несмотря на остроту пережитого томления, оно исчезает, как сон, как только вода утолит нас. Жажда – самое преходящее, наиболее легко исцелимое страдание.

Итак, жажду я утолил, и блаженство разлилось по жилам. Однако я не изменил обычной предусмотрительности и в промежутках между питьем старательно зажимал отверстие мизинцем. Инстинкт мне подсказывал, что нельзя расточать драгоценную влагу, и я ему повиновался.

Но под конец меня утомило придерживать струю мизинцем, и я направил энергию на поиски втулки.

Ничего подходящего: ни клинышка, ни деревяшки! К тому же приходилось зажимать отверстие пальцем, и это стесняло меня в моих поисках.

Как быть?

Вспомнив об остатках сыра, я вытащил их из кармана. Сыр раскрошился, как только я пустил его в ход. Сухари тоже никуда не годились. Положение безвыходное.

Внезапно я подумал о куртке: грубая толстая шерсть. Я отрежу от куртки лоскут и заткну им отверстие.

Задумано – сделано: лоскут отрезан, шерстяной тампон забит в отверстие с помощью ножа, и фонтан остановлен. Правда, вода продолжает просачиваться, но это – полбеды. Тряпичную закупорку я считаю временной и вскоре надеюсь ее заменить.

Теперь, на досуге, я мог подумать о своем положении. Легко догадаться, что выводы были неутешительные.

К чему мне вода? Она лишь продлит на несколько дней мою агонию, ибо голодная смерть неизбежна: жалкие припасы приходят к концу, остались два сухаря и несколько крошек сыру.

На один раз хватит, а потом? Потом голод, постепенно возрастающая слабость, головокружение, истощение и, наконец, смерть.

Странное дело: эта мысль пришла лишь после утоления жажды. До тех пор она лишь смутно мерцала в сознании. Страдания текущей минуты заслоняли будущее.

Только избавившись от жажды, я понял, что голод будет не менее жесток, и чувство благополучия сменилось тревогой.

Впрочем, нет. Это была не тревога: тревога всегда оставляет место надежде. Это была чудовищная уверенность в том, что мне остается прожить два-три дня в невыносимых страданиях.

Выбора нет. Умереть от истощения или покончить с собой.

Я обладал ножом, прекрасным орудием для самоубийства; но бредовое возбуждение первых минут, способное меня толкнуть на безрассудный поступок, уже улеглось, и я взглянул на вещи с трезвостью, удивившей меня самого.

К моим услугам три вида смерти: от голода, жажды и от удара ножом. Первая – неотвратима; но, перебрав все три, я могу сознательно выбрать наименее мучительную.

Не удивляйтесь этим диким мыслям. Вспомните о моем положении, и вы поймете, что я не мог думать ни о чем, кроме смерти.

Прежде всего я исключил смерть от жажды; только что я испытал эту пытку: ужаснее ничего нет; остаются голод и нож. Я взвешивал сравнительные преимущества этих двух видов смерти, не зная, какому отдать предпочтение.

Однажды, когда мне было лет семь или восемь, в нашем поселке случилось самоубийство; покончила с собой вдова рыбака, дом которой был продан с молотка за долги. В ближайшее воскресенье после смерти молодой женщины пастор произнес проповедь, беспощадно осуждая ее поступок. Он называл его чудовищным, не находил ему оправданий и ни слова не сказал о тех, кто довел рыбачку до этого отчаянного шага. «Самоубийство – великий грех!» – кричал желчный старик, брызжа слюной и стуча кулаком по черной кафедре. В ту минуту я ненавидел пастора и просто, по-детски жалел рыбачку.

Интересно, что сказал бы этот пастор, если бы нашел меня здесь в трюме? Вряд ли бы он дал мне лучший совет, чем той рыбачке; он бы сказал, что я сам во всем виноват, что небо меня наказывает за черную неблагодарность к дядюшке, за лень, за отвращение к полевым работам, за беззаветную любовь к морю…

Я остался в живых и не занес над собой ножа, но в этом нет ни малейшей пасторской заслуги.

Я остался жив потому, что любил жизнь и умел бороться.