Вот пришел я сюда

любоваться цветением сливы —

а в ветвях соловей

будто горестно причитает:

«Человек, человек явился!..»

Я спросил у нее:

«Чей наряд цвета роз-ямабуки

там желтеет в саду?»

Но гардения не отвечает —

ведь цветы, к сожаленью, немы!..

Вот кукушка кричит:

«Я самая главная птица

на загробных полях!»

Долго ль нам трудиться на пашнях

в этом мире под эти песни?..

Вот стоит Волопас,

подол до колен подобравши, —

с нетерпением ждет

и гадает, сможет ли ночью

вброд пройти по Реке Небесной…

Столько слов о любви

еще остается в запасе —

а уж день настает.

И с чего об осенней ночи

говорят «конца ей не видно»?!

На осеннем лугу

меня красотою пленили

те «девицы-цветы» —

но, увы, цветы, как девицы,

лишь играют с моей любовью…

На осеннем лугу

вы покорно склонились под ветром —

о «девицы-цветы»,

кто же, вашей красой любуясь,

устоит, сорвать не захочет?!

Ах, осенний туман

то сгустится, то вновь разойдется —

и «девицы-цветы»

то на миг покажутся в поле,

то опять исчезнут из виду…

Я увидел его,

собрался сорвать, но подумал:

«О „девица-цветок“,

если верно твое названье,

я коснуться тебя не вправе!..»

На осеннем ветру

гибнут в поле «цветы-шаровары» —

и, горюя о том,

верещат кузнечики хором:

«Эй, сшивайте швы, швы сшивайте!»

Долго длится зима,

но весна уж неподалеку —

погляди, над плетнем

между вашим двором и нашим

лепестки цветов закружились!..

Тень минувшей любви

за мною, как призрак былого,

все бредет по пятам —

и ночами в Исоноками

не дает мне уснуть спокойно…

Подступает ко мне,

в головах и в ногах угнездившись,

душу травит любовь —

и нигде на просторном ложе

не найти от нее спасенья…

И в любви, говорят,

есть правила и положенья,

кои нужно блюсти,

но, увы, стою ли, сижу ли —

положенье мое все то же!..

Чтоб себя испытать,

решил я уехать на время

и без милой пожить —

оказалось, с моей любовью

не проходят такие шутки…

Как хотелось бы мне

тайком цвет багряных гардений

с Миминаси-горы

нанести на испод атласный

платья, сотканного любовью!..

Право, что за напасть!

Ты, пугало с горного поля,

что молчать бы должно,

как и прочие ухажеры,

пристаешь со своей любовью!..

О, гори же, гори

в груди огонек негасимый!

И всесильным богам

никогда не развеять дыма,

что восходит к небу над Фудзи…

Звезды в небе ночном

мерцают, как очи любимой,

но увидеть ее

я мечтаю, увы, напрасно —

все равно луна не выходит…

Он опять не пришел —

и ночью тоскливой, безлунной

я не в силах заснуть,

а в груди на костре желаний

вновь горит – не сгорает сердце…

Как хотелось бы мне

стать нежной съедобною травкой

на зеленом лугу,

что затянут дымкой весенней, —

и отдаться пальчикам милой!..

Я в разлуке томлюсь,

но встречи, увы, не дождаться —

ведь повсюду в горах,

от вершины и до вершины,

расползлась весенняя дымка…

На весеннем лугу

бродит в травах фазан одинокий —

и подругу зовет —

он, вспорхнув, бьет крылами громко

и кричит: «О горе! О горе!»

Там, в осенних полях,

олень, потерявший подругу,

год от года трубит —

и звучит его зов тоскливый:

«То любовь, любовь виновата!..»

Стоит только надеть

легчайшее летнее платье,

тоньше крыльев цикад,

как оно прилегает к телу —

так прильнешь ты ко мне, привыкнув…

Чтобы слух не пошел,

что я позабыт-позаброшен,

как трава в бочаге,

спать приду я к тебе сегодня —

только ты уж не будь жестока!..

Коли ты разлюбил,

отчего все молчишь и таишься,

не признаешься в том,

что, как нитка бус драгоценных,

порвались между нами узы?..

О, как я бы хотел

тайком заглянуть в те глубины —

в сердце милой моей,

чтоб узнать, идут ли от сердца

все ее любовные речи!..

Я тоскую о нем,

а он говорит, что не любит.

Раз такой разговор,

то и я тосковать не буду —

много ль проку в моих страданьях?!

Если б милый сказал,

что будет навеки мне верен!

Но ведь сердце его —

словно ленточка с заклинаньем,

что всегда на ветру трепещет…

Не ответила я

тому, кто меня добивался, —

а сейчас, как на грех,

тот, кого сама полюбила,

мне на чувство не отвечает…

Не ответила я

тому, кто в любви мне признался, —

горько каюсь теперь.

Дождалась за свою жестокость

неожиданного возмездья!..

Коли так он решил,

не буду молить – пусть уходит!

Все равно ведь его

не удержит дурная примета —

то, что вдруг сосед расчихался…

Знаю, сердце твое

пылает багрянцем любовным,

но поверить боюсь —

ведь едва утолишь желанье,

как багрянец тут же поблекнет!..

Бросил милый меня —

и вот я теперь как лошадка,

что на вешнем лугу

в ясный день по траве зеленой

одиноко, печально бродит…

Милый мой охладел —

иль стала я впрямь старовата?

Я теперь для него

лишь гнездо, где прошлой весною

распевал соловей беспечно…

Помню, летней порой

шептались побеги бамбука,

вторя нежным речам, —

а зимою под шорох листьев

в одиночестве засыпаю…

Ах, для встречи с тобой

никак не представится случай!

Вот и нынче, гляди, —

что-то все никак не стемнеет,

из-за туч луна не выходит…

Мною пренебрегла,

в горы Ёсино ты удалилась.

Будь то даже Китай —

или думаешь, за тобою

не решусь отправиться следом?

И не стыдно тебе?

Ты похожа на гору Асама

в облаках и дыму!

Загляни скорей в мое сердце —

перестань ворчать без причины!..

Вдруг отстроить решат

старый мост, под названьем Нагара,

тот, что в Наниве, в Цу! —

с чем тогда и сравнить поэту

одинокую свою старость?..

Вечно верность хранить —

да что же хорошего в этом?

Все томиться тоской,

словно водоросли колебаться —

и, увы, никакого толку!..

Что уж переживать

из-за слухов и сплетен досужих!

Ведь не я же одна —

и других немало блуждает

на путях потаенной страсти…

Кто болтает о том,

что мы с моим милым кузеном

чересчур уж близки,

на иголку с ниткой похожи, —

тот разносит лживые сплетни!..

Раньше думалось мне,

что боги и вправду готовы

внять молитвам моим, —

но, увы, обителью скорби

станет та священная роща!..

Изнемог я в тоске

и, голову на руки свесив,

слезы горькие лью —

дровосеки по кручам горным

слышат горестные стенанья…

Зря в горах дровосек

в расселину валит деревья —

не заполнить ее.

Так и мне моими слезами

не поправить в любви разлада…

Бремя этой любви

несу я, склоняясь под ношей,

как поклажу свою

волочет на спине носильщик, —

и, увы, не жду даже встречи!..

Как осколок луны,

остался лишь месяц неяркий

на ночных небесах —

а мое разбитое сердце

изошло любовной тоскою…

Вот задумал одно —

отчего-то выходит другое,

захочу сделать так —

а выходит не так и не этак,

что ни вымолвлю – все не к месту!..

Если б в бренную жизнь

мы бросались, как в пропасть с обрыва,

то давно бы уже

и не стало пропасти этой —

вся заполнилась бы телами!..

Если вспомнить о том,

скольким жизнь опостылеть успела,

как ее все клянут, —

самому-то уж и подавно

жизнь покажется вечной мукой!..

Ну чего я достиг?

В бесплодных и праздных заботах

скоротал свою жизнь —

каково же теперь, под старость,

вспоминать о годах ушедших?!

Что же, бренную плоть

оставить придется, но сердцу

расточиться не дам,

чтоб узнать, какой она будет —

жизнь грядущая в этом мире!..

С каждым годом, увы,

все больше и больше старею,

снег виски убелил —

только сердце осталось прежним,

лишь оно, как снег, не растает!..

Сплетни, что норовят

ославить меня сластолюбцем,

право, можно сравнить

лишь с плодами незрелой сливы,

что оскомину оставляют…

Не кричите же так,

обезьяны в расселинах горных,

не кляните судьбу!

Разве есть сегодня причина

для таких безутешных пеней?..

Одеянье мое

в дороге совсем почернело —

ведь под сенью дерев

провожу я долгие ночи

в скорбных думах о жизни бренной…