Чья-то печка, чья-то хата,

На дрова распилен хлев…

Кто назябся — дело свято,

Тому надо обогрев.

Дело свято — чья там хата,

Кто их нынче разберет.

Грейся, радуйся, ребята,

Сборный, смешанный народ.

На полу тебе солома,

Задремалось, так ложись,

Не у тещи, и не дома,

Не в раю, однако — жизнь.

Тот сидит, разувши ногу,

Приподняв, глядит на свет,

Всю ощупывает строго, —

Узнает — его иль нет.

Тот, шинель смахнув без страху,

Высоко задрав рубаху,

Прямо в печку хочет влезть.

— Не один ты, братец, здесь. —

Отслонитесь, хлопцы. Темень…

— Что ты, правда, как тот немец…

— Нынче немец сам не тот.

— Ну, брат, он еще дает,

Отпускает, не скупится…

— Все же с прежним не сравниться, —

Снял сапог с одной ноги.

— Дело ясное, — беги!

— Охо-хо. Война, ребятки.

— А ты думал! Вот чудак.

— Лучше нет — чайку в достатке,

Хмель — он греет, да не так.

— Это чья же установка

Греться чаем? Вот и врешь.

— Эй, не ставь к огню винтовку…

— А еще кулеш хорош…

Опрокинутый истомой,

Тёркин дремлет на спине,

От беседы в стороне.

Так ли, сяк ли, Тёркин дома,

То есть — снова на войне…

Это раненым известно:

Воротись ты в полк родной —

Все не то: иное место —

И народ уже иной.

Прибаутки, поговорки

Не такие ловит слух…

— Где-то наш Василий Тёркин? —

Это слышит Тёркин вдруг.

Привстает, шурша соломой,

Что там дальше — подстеречь.

Никому он не знакомый —

И о нем как будто речь.

Но сквозь шум и гам веселый,

Что кипел вокруг огня,

Вот он слышит новый голос:

— Это кто там про меня?..

— Про тебя? —

Без оговорки

Тот опять:

— Само собой.

— Почему?

— Так я же Тёркин.

Это слышит Тёркин мой.

Что-то странное творится,

Непонятное уму,

Повернулись тотчас лица

Молча к Тёркину. К тому.

Люди вроде оробели:

— Тёркин — лично?

— Я и есть.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Хлопцы, хлопцы, Тёркин здесь!

— Не свернете ли махорки? —

Кто-то вытащил кисет.

И не мой, а тот уж Тёркин

Говорит:

— Махорки? Нет.

Тёркин мой — к огню поближе,

Отгибает воротник.

Поглядит, а он-то рыжий —

Тёркин тот, его двойник.

Если б попросту махорки

Тёркин выкурил второй,

И не встрял бы, может, Тёркин,

Промолчал бы мой герой.

Но поскольку очевидно,

Что занесся человек,

Тёркин с кротостью ехидной:

— А у вас небось «Казбек»?

Тот, нимало не задетый,

Отвечает без затей:

— Перешел на сигареты,

Не хотите ли? Трофей…

Видит мой Василий Тёркин —

Не с того зашел конца.

И не то чтоб чувством горьким

Укололо молодца, —

Не любил людей спесивых,

И, обиду затая,

Он сказал, вздохнув, лениво:

— Все же Тёркин — это я…

Смех, волненье.

— Новый Тёркин!

— Хлопцы, двое…

— Вот беда…

— Как дойдет их до пятерки,

Разбудите нас тогда.

— Нет, брат, шутишь, — отвечает

Тёркин тот, поджав губу, —

Тёркин — я.

— Да кто их знает, —

Не написано на лбу. —

Из кармана гимнастерки

Рыжий — книжку:

— Что ж я вам…

— Точно: Тёркин…

Только Тёркин

Не Василий, а Иван.

Но, уже с насмешкой глядя,

Тот ответил моему:

— Ты пойми, что рифмы ради

Можно сделать хоть Фому.

Этот выдохнул затяжку:

— Да, но Тёркин-то — герой. —

Тот шинелку нараспашку:

— Вот вам орден, вот другой,

Вот вам Тёркин-бронебойщик,

Верьте слову, не молве.

И машин подбил я больше —

Не одну, а целых две…

Тёркин будто бы растерян,

Грустно щурится в огонь.

— Я бы мог тебя проверить,

Будь бы здесь у нас гармонь.

Все кругом:

— Гармонь найдется.

Есть у старшего.

— Не тронь.

— Что не тронь?

— Смотри, проснется…

— Пусть проснется.

— Есть гармонь!

Только взял боец трехрядку,

Сразу видно: гармонист,

Для началу, для порядку

Кинул пальцы сверху вниз.

И к мехам припал щекою,

Строг и важен, хоть не брит,

И про вечер над рекою

Завернул, завел навзрыд…

Тёркин мой махнул рукою:

— Ладно. Можешь, — говорит, —

Но одно тебя, брат, губит:

Рыжесть Тёркину нейдет.

— Рыжих девки больше любят, —

Отвечает Тёркин тот.

Тёркин сам уже хохочет,

Сердцем щедрым наделен.

И не так уже хлопочет

За себя, — что Тёркин он.

Чуть обидно, да приятно,

Что такой же рядом с ним.

Непонятно, да занятно

Всем ребятам остальным.

Молвит Тёркин:

— Сделай милость,

Будь ты Тёркин насовсем.

И пускай однофамилец

Буду я…

А тот:

— Зачем?..

— Кто же Тёркин?

— Ну и лихо!.. —

Хохот, шум, неразбериха.

Встал какой-то старшина

Да как крикнет:

— Тишина!

Что вы тут не разберете,

Не поймете меж собой?

По уставу каждой роте

Будет придан Тёркин свой.

Слышно всем? Порядок ясен?

Жалоб нету? Ни одной?

Разойдись!

И я согласен

С этим строгим старшиной.

Я бы, может быть, и взводам

Придал Тёркина в друзья…

Впрочем, все тут мимоходом

К разговору вставил я.