Когда произошла революция, я имела возможность близко узнать донских казаков, зная о них до этого лишь понаслышке. Увидела я их в Петрограде при подавлении ими восстания красных против Временного правительства. Тогда весь Петроград говорил о казаках как о единственно возможных спасителях нашей несчастной России. От своего лазарета я присутствовала на похоронах павших казаков, произведших на меня неизгладимое впечатление. Я видела родных павших, приехавших с Дона, шедших за гробами и ведших боевых коней павших казаков. Увидела я и стройные казачьи сотни со своими офицерами, провожавшие своих убитых станичников. Как они не были похожи на распустившихся до скотства солдат Петрограда! Меня до слез тогда поразило безмолвное величие в своем горе родственников павших.

Так вот каковы казаки, думала я! И это когда «керенщина» разложила нашу Родину до предела! Казаки глубоко запали мне в сердце.

Помню, как отец мой, возвратившись с Московского совещания, куда был командирован от Академии наук, рассказывал, какое глубокое впечатление произвело на него выступление генерала Каледина. На фоне собравшейся там «говорильни» Керенского, пышных фраз, хвастовства, соперничества в речах ораторов не по сути дела, мы наконец услышали голос русского патриота-казака, немного отрезвившего болтунов. Каледин, выступив от имени всех казачьих войск, дал яркое и полное представление о состоянии нашего Отечества, идущего к полному краху. Сжато, как деловой человек, умный и знающий, что он хочет и что надо для спасения России, он предложил проект, выработанный представителями всех казачьих войск. По словам отца, спасение можно было ждать от Каледина и казаков. Поразило и возмутило нас, когда узнали, что «паяц» Керенский отрешил генерала Каледина от должности атамана и приказал ему явиться в Петроград. И как радовались мы, услышав, что «с Дону выдачи нет», как тогда говорили в нашей среде. Но еще более всех возмутило, когда прошли слухи, что Керенский мобилизовал три военных округа против Каледина и Дона – впоследствии кадры красных в борьбе против Белого движения.

С приходом к власти большевиков братья мои решили пробираться на Дон. Отпустили и меня родители, так как оставаться мне было более чем опасно, – банды красноармейцев стали врываться в квартиры не только для обыска и грабежа, но и насиловали девушек и молодых женщин, увозили их на потеху своим «товарищам», и потом они исчезали. Братья мои успели проскочить на Дон, а я и моя гувернантка-англичанка, смотревшая за мной с пеленок, застряли в городе Балашове. Границу с Доном красные закрыли, там шли бои. Положение мое было плачевным – почти без денег и без знакомых в чужом городе.

В Балашове стоял штаб какой-то формировавшейся части красных, состоявший почти весь из бывших офицеров царской армии. Как я позже узнала, многие поступали туда, чтобы потом перейти к казакам. Видимо, поэтому здесь и не было таких бесчинств, как в Петрограде. Случайно я встретила находившегося в Балашове и застрявшего, как и я, знакомого моих родителей и от него узнала о подпольной организации белых, помогавшей бежать на Дон и скрываться здесь. Он посоветовал мне устроиться сестрой милосердия в городской больнице, где доктор П., опытный старый хирург, кое-кого принял, будучи сам противником большевиков. Я пошла туда, и доктор П. меня ласково принял. Здесь работая, я узнала, что Дон захватили красные, расправившись с казаками. Местные партийцы ликовали, а мы в душе носили траур. Неожиданно я получила инфекцию ноги, и мне нужно было ее ампутировать. Я отказалась, предпочитая умереть. Сам доктор П. решился меня лечить, предупредив, что надежды не было почти никакой, но что он попробует впервые свой метод лечения. Он меня вылечил, но я пережила адские муки. К весне я стала поправляться и узнала радостную весть, передававшуюся под строгим секретом: восстал Дон, освободили Новочеркасск, там идут жестокие бои, казаки поднялись поголовно, нещадно расправляясь с бандами красных. Красные здесь это скрывали. Однако начались аресты и расстрелы по подозрению, доносам и за распространение слухов об успешном восстании казаков, длившиеся вплоть до занятия казаками Балашова. Все жили в постоянном страхе. Еще накануне красные заправилы объявили, что рабоче-крестьянская армия подавила попытку восстания казаков и все в порядке. В один из дней в больнице стали говорить втихомолку, что главные партийцы скрылись, не поставив в известность мелкую сошку. Утром другого дня я увидела из окна госпиталя бегущих и снующих туда-сюда в панике чекистов и советских служащих, неожиданно разбежавшихся и скрывавшихся, как крысы.

Раздались выстрелы, очень немногие, и я увидела несколько конных, кто в форме, а кто и по-домашнему, но у всех на фуражках, шапках и папахах были белые ленточки. Это был разъезд казаков, а вслед за ним вступила и пехота. Вступил не то полк, не то дружина Кочетовская, как тогда называли. Город ликовал, люди высыпали на улицы, приветствуя освободителей от гнетущего кошмара последних дней. Казаки пока не производили арестов и обысков, и красные сатрапы, не успевшие бежать, стали перекрашиваться в белый цвет. В городском саду узнали жестокого чекиста, одевшегося офицером и спокойно там прогуливавшегося. Нашлись люди, сообщившие в штаб казаков, и его арестовали.

На другой день я пошла в штаб отряда с желанием поступить сестрой милосердия, предъявила документы, рассказала о себе, и меня ласково и любезно приняли. Я вступила в славный Кочетовский полк, с которым провела всю Гражданскую войну, сжившись с ним и его полюбив. Этот полк и сроднил меня с казаками.

Состав полка был из пожилых казаков, молодежи почти не было. К нам, сестрам, относились по-отечески, жалели и заботились о нас, как о дочерях. Нас было тогда три сестры, и они, видя, как мы, постоянно рискуя жизнью, шли за цепями, перевязывая раненых, старались нам всячески услужить. Называли нас «сестрица Олечка, Анечка» и т. д. Полк был большого состава, дружный и крепкий. При мне последовательно командовали полком два командира. Последний, командовавший значительно дольше, особенно ярко мне запомнился. Его жена, очень обаятельная женщина, при нашем отходе через Донскую область присоединилась к полку, отступая с нами на Кубань. За Екатеринодаром муж ее заболел сыпным тифом и волей-неволей должен был остаться, где его и жену приютили кубанцы. Он мне передал пакет различных важных бумаг с просьбой их сохранить, надеясь рано или поздно со мной встретиться. До 1943 года я их возила с собой, но в Берлине при бомбежке сгорели все вещи, сгорел и этот пакет. О судьбе полковника и его жены я никогда ничего не узнала, хотя долгое время их разыскивала.

Это был полковник Цыганков, кадровый царский офицер, полный благородства, чести и храбрости. Он пользовался большим авторитетом и уважением среди казаков, ценивших его. Был строг, но справедлив, заботился о казаках. Отношение казаков к своим офицерам было, я бы сказала, по-семейному, – все одной станицы и хуторов. Однако боевая дисциплина была образцовой. Полк всегда пополнялся своими станичниками. Сколько и каких боев было у полка, упомнить трудно. Были наступления, отступления, и я всегда восхищалась полковой спайкой и видела, что было это исключительно потому, что все друг друга знали: кумовья, сваты и т. д. Здесь не могло быть дезертиров и укрывавшихся, так как не только фронтовые казаки, но и в станице, особенно казачки, ревностно следили за этим. Разговор у них был прост…

«Наши там сражаются, а ты что здесь околачиваешься? Вылечился и езжай обратно, где наши сыны и мужья. Там не засидишься», – рассказывали казаки.

На фоне всех батальных эпизодов есть некоторые, которые навсегда запечатлелись у меня в памяти, и я до сих пор с дрожью их вспоминаю. Однажды на участке нашего полка красные сильными цепями повели энергичное наступление. Мы не выдержали и стали отходить. Раненые, кто мог, шли сами, а остальных, перевязанных и неперевязанных, несли казаки. Цепи наши, отступая, отстреливались, кое-как сдерживая красных, увеличивавших свой натиск. С трудом, обессилев, дошли мы до глубокой балки со своими ранеными и стали. Наши продолжали отстреливаться, но видно было, что это продлится недолго. Слишком много было красных, и шли они напористо. Я думала, что тут нам приходит конец. Но видимо, нашим командованием все было предусмотрено: неожиданно из балки появилась наша конница. Широкой лавой, молча вынеслась она, проскочив наши отступавшие цепи, и я увидела, как блеснули клинки шашек казаков, и раздалось громкое «Ура!». Все это для меня было так неожиданно, что я, как парализованная, остановилась на месте, смотря широко открытыми глазами на мчавшуюся карьером нашу конницу. Остановились и наши цепи, медленно повернув обратно. Раздалось, как мне показалось, несколько залпов, и все стихло. Невольно я закрыла глаза, а когда их открыла, то увидела бегущих в беспорядке назад красных, которых, как мне казалось, безмолвно рубили наши казаки. Я видела, как сверкали клинки над головами красных и они падали. Издалека – было, наверное, более версты – вся эта картина представлялась экраном немого фильма батальных сцен. Я даже не могу передать того ощущения, пережитого тогда мной. Был какой-то экстаз. Нервное напряжение дошло до предела. Я радовалась нашей победе, что-то оживленно говорила с глазами, увлажненными слезами. Убивали, рубили людей, но почему такой нервно-радостный подъем?! Тут у меня все смешалось: радость победы и спасения. Видимо, реакция человека, пережившего свою верную гибель. Эта конная атака, виденная мною так близко, осталась в памяти жуткой, незабываемой.

Затянулась война с переменным успехом для нас. В одном из наступлений нашего полка, когда мы попали под сильный ружейный и пулеметный огонь, я, следуя, как всегда, за цепями и перевязывая раненых, была ранена сама. Ранение не было тяжелым, но вывело меня из строя. Ехать мне было некуда, чтобы после выздоровления можно было бы немного передохнуть, и я осталась при полковом обозе. Меня лечил наш полковой врач, и я скоро поправилась. За это ранение при наступлении и за другие бои я получила Георгиевский крест IV степени.

Наступили холода, усилился тиф, казаки были к зиме плохо одеты. Ударили морозы. Морозы и тиф сильно ослабили Донскую армию. Устали казаки в непрерывных боях, дух был подорван, и донцы стали отступать. Поход вообще и на Москву не удался. Донские полки сильно таяли. К чести нашего полка, он стойко держался численно и духом. Казаки нашего полка были непримиримы к красным и с болью в сердце видели, как Дон вновь захватывают большевики. Ободряли себя тем, что неуспех был временным. Так постепенно докатились мы до Маныча. Здесь я получила тяжелое для меня известие: мой брат Павел, гвардейский артиллерист, состоя в донских частях, при отступлении был тяжело ранен и, как мне рассказывали, не желая попасть в руки красных, застрелился. Горе мое было неутешно. Зная, что другой мой брат Сергей, гвардейский сапер, тоже в донской пехоте, я за него очень беспокоилась. Что с ним, жив ли он, убит ли?

Здесь на Маныче в хуторе Леонове, называли его Княже-Леонов, я сама едва не погибла, попав с лазаретом в плен к красным. После очередного и длительного перехода при отступлении наш лазарет остановился в хуторе Кн. Леонове, а полк был направлен занять какой-то участок. Красные, как и мы, замотанные постоянными переходами, активности не проявляли, остановившись в каком-то хуторе довольно далеко от нас. Небольшая охрана лазарета из подбитых и больных казаков расположилась на окраине хутора, откуда можно было ожидать появления красных. Казалось, что нам ничего не угрожало. Мы, сестры, занялись своими ранеными и собой. Но неожиданно появились красные со стороны, откуда их не ждали, и врасплох, без выстрела, захватили всех нас. Кое-кто все же успел спастись. Нас, трех сестер, собрали в одну избу под охраной двух красных. Конечно, не обошлось без издевательств над нами. Ставили нас к стенке, наводя на нас винтовки, приказывали поднять руки, инсценируя расстрел. Однако нас не били и не насиловали, но дали нам понять, что расстреляют, ожидают лишь приказания. Что мы пережили, описать трудно. Мы были в каком-то отупении – оцепенении, совершенно безвольными и ко всему безразличными. Сидеть нам не позволяли, и мы стояли у стены. Сколько времени это длилось, не знаю, мы потеряли счет времени. Вдруг мы услышали ружейные и пулеметные выстрелы в самом хуторе. Через окно были видны бегущие в панике красные. Наш караул бросился к двери и выскочил, не взглянув на нас. Стрельба быстро смолкла, а мы в своем оцепенении продолжали стоять у стены, словно прикованные. Распахнулась дверь, кто-то ворвался в избу, и я услышала: «Сестрица Олечка и все они здесь!» Это оказались казаки нашего полка. Успевшие спастись уведомили полковника Цыганкова, что лазарет захватили красные, не больше полуроты, чувствовавшие себя неуверенно, как им показалось. Полковник Цыганков немедленно отрядил две сотни, и казаки, уставшие от переходов, почти бегом под командой самого полковника Цыганкова бросились освобождать лазарет. К счастью, полк стоял недалеко от нас, верстах в шести.

Покидая хутор Леонов, со мной на подводе ехали вахмистр и старший урядник. Они рассказали, как произошло наше освобождение. По их словам, казаки, узнав о нашем пленении, решили во что бы то ни стало спешить на выручку «наших сестриц». Получив приказание командира полка, они через несколько минут уже выступили и шли «почти на рысях». «Мы, сестричка Олечка, почитай, почти два года с вами и видели, сколько сестры потрудились для раненых. Разве могли мы оставить вас в такой беде?» Эти слова были для меня лучшей наградой за мою работу в полку. Другая награда, которую я получила раньше: меня казаки приписали к своей станице, чем я очень гордилась.

Не пришлось нам идти назад освобождать Дон, как думали казаки нашего полка. Мы стали быстро отходить по Кубани. Войну здесь мы проиграли. Я видела, сколько конных и пеших казаков отходили без всякого руководства, были их большие десятки тысяч. Это была огромная военная сила твердых антикоммунистов, которую если бы собрать и организовать, то можно было бы не только остановить, но и разбить красных, которые сами выдохлись и слабо нас преследовали.

Где был наш пресловутый командующий Донской армией генерал Сидорин? Где были наши донские «министры», много говорившие, но ничего не сделавшие? В полку как офицеры, так и казаки говорили, что они на подлости были весьма способны и активны, сваливая генералов Краснова, Денисова и Полякова[40], а на другое оказались не только никчемными, но злостными разрушителями.

До Новороссийска добрались и там собрались, чтобы потом пополнить ряды красных. Казаков на пароходы не грузили. Осталось это на совести тех, кто этим заведовал. Что было там, уже давно известно и описано. Спасибо, нашлись люди, взявшие меня и несколько моих раненых казаков, и довезли до Евпатории. Полк мой, славный Кочетовский полк, перестал существовать. Напишет ли о нем кто-либо?