В середине декабря 1919 года хорошо налаженная, шедшая полным темпом жизнь атаманского военного училища[296] остановилась совсем. Снова на севере загудела даль и над Новочеркасском начала нависать угроза приближающихся боев. Город пустел. Было очень холодно, падал снег.
Юнкера были заняты главным образом несением караульной службы в самых ответственных и опасных местах. Одним из таковых являлся Войсковой винный склад. Каждый день около него, с наступлением ночной темноты, появлялось все больше и больше подозрительных силуэтов. От них в любой момент можно было ожидать чего угодно.
Управляющий складом, при смене караула, раздавал сам уходящим юнкерам покрытые землей и паутиной бутылки драгоценного старого вина. «Берите, господа юнкера, – приговаривал он с улыбкой, – кушайте на здоровье с родными и друзьями. Будет обидно, если такое вино зря пропадет…» И мы уносили его. Какое это было вино – наше цимлянское!
Привыкший к событиям и переживаниям последних двух лет, Новочеркасск принимал звук отдаленной канонады спокойно: и на улицах, и в домах слышалось: «…В конце концов, будет нужно – уйдем. Через месяц или два вернемся обратно. Столько уже раз уходили и, слава Богу, возвращались благополучно!»
Но под самое Рождество положение стало серьезно: город обстреливался красными. Из-за неизвестности ближайшего будущего отлучки юнкерам были строжайше запрещены. Приемная училища еле вмещала родных и друзей, все еще не решавшихся проститься окончательно с юнкерами. Я больше молчал, сидя с моей бедной матерью. Ей столько пришлось уже пережить до этого. Видимо, наши мысли и настроения были одинаковы, так как мать тихо и твердо сказала: «Я пойду домой. Проводи меня до порога: хочу тебя благословить». Ей и мне дальнейшее было ясно.
Когда она крестила меня, произнося напутственные слова, рядом – на мостовой и аллее Комитетской – разорвались две гранаты. Мать, спокойно и не оборачиваясь, пошла по улице, а я долго смотрел ей вслед, не слыша новых разрывов снарядов.
26 декабря по всему расположению училища шли приготовления к выступлению в поход. Юнкера, справившись со своими несложными хлопотами, бродили с места на место, готовые каждую минуту, по сигналу тревоги, броситься к сборному пункту и стать в строй. Часы тянулись томительно, в полной неизвестности. После же обеда стало совсем невмоготу. Тревоги все не было, ворота училища широко распахнуты на улицу, около них и во дворе – ни дежурных, ни часовых. Несколько моих приятелей-юнкеров решило: «Сегодня мы, конечно, опять не уйдем, да и бой как будто удалился от Новочеркасска. Можно успеть еще раз повидать своих». И, выйдя без всяких затруднений из училища, мы бодрым ходом разошлись по домам.
Но мое неожиданное появление дома не принесло матери никакой радости. Напротив, на ее лице появилась тревога, и после нескольких фраз она умоляюще сказала мне: «Лучше уходи скорее… Христос с тобой! В городе не осталось почти никого и теперь всюду страшно… А мы тут как-нибудь сами…» Мама беззвучно заплакала.
Когда я возвращался обратно, на улицах стояла темнота и только между домами намечался просвет от восходящей луны.
Войдя во двор училища, я нашел у самых ворот его большую толпу. Кто-то назвал мое имя, и не успел я еще приглядеться и поздороваться, как несколько голосов заторопили меня: «Спешите, только что была тревога… Юнкера сейчас уходят». Из толпы поднялись руки, крестя меня. Я снял фуражку, перекрестил сам толпу и бросился бегом на противоположный край училища, где был расположен мой инженерный отдел.
Прибежал я как раз вовремя: оставалось только несколько замешкавшихся юнкеров, остальные уже стояли в строю. Мне помогли быстро надеть походную амуницию, и сейчас же вслед за этим появился сменный офицер.
Беглый осмотр, несколько команд, и наша 2-я пешая сотня стала выходить на Платовский проспект. Там еще быстрое перестроение, и мы тронулись в путь. Медленно проходили силуэты провожавших нас близких, знакомые здания, магазины, Московская улица, Александровский сад… Позади гремели орудия и одиночные разрывы в городе. Мы покидали Новочеркасск «на один-два месяца», и в этом провожавшие и мы сами были непоколебимо уверены.
Выйдя из города, юнкера пошли вольнее и стали подниматься на противоположные холмы, по дороге, ведущей на Аксай. Стоял крепкий мороз. Снег лежал сухой и довольно глубокий. Идти было трудно по краям дороги, уступая середину все время обгонявшим нас конным частям и пушкам. Неполная луна стояла высоко, и под ее светом оставленный Новочеркасск, с наметившимися в разных местах пожарами, казался издали фантастичным и зловещим.
Обгонявший меня подъесаул Артемов[297], сменный офицер артиллерийского отдела нашего училища, заметив, что мне очень холодно и трудно пешком, предложил отдохнуть на его лошади, но я побоялся еще больше замерзнуть верхом и мужественно отказался. Наконец, Новочеркасск исчез из вида и мы оказались в открытой со всех сторон степи…
В Ольгинской переправились по льду через Дон и пошли прямо на юг. Вскоре появились первые отставшие подводы, нагруженные домашним скарбом или казенным имуществом. Несколько раз глухо хлопнули в воздухе выстрелы: добивали выбившихся из сил или покалеченных лошадей. Из степи же, справа и слева, подходили все новые и новые люди и втягивались на дорогу. Жаль было видеть брошенных женщин, иногда с детьми на руках, и не менее тяжело было любоваться группами чистокровных выхоленных лошадей, уводившихся с Задонья донскими коннозаводчиками… А тут еще неожиданно пришла оттепель, и степные дороги превратились в месиво грязи и талого снега.
2-я сотня атаманского военного училища шла с остановками только на ночлеги. Наши походные кухни мы находили не сразу, а днем во время движения просто приходилось голодать. Появились и первые насекомые.
От усталости, растертых до крови ног и недоедания я начал отставать на переходах. Моим спутником оказался юнкер-пластун Женя А. Он был приятным собеседником, и мы плелись с ним вместе по разбитой дороге, вспоминая жизнь и друзей в Новочеркасске. Раздобыв же где-нибудь, при содействии ясных голубых глаз, нежного румянца и ангельской улыбки Жени А. краюху хлеба, мы делились ею по-братски.
В одной из хат, стоявшей невдалеке от дороги, мы нашли статного, опрятно одетого мужчину, но без погон на гимнастерке. Он дал нам напиться воды, но, увидев наши юнкерские погоны, усадил за стол и из своих скромных запасов принялся кормить нас. При прощании с ним оказалось, что он – старый фельдфебель л. – гв. 4-го стрелкового Императорской Фамилии полка. Мы были очень тронуты его добротой и необыкновенной деликатностью обращения с нами.
На следующем переходе мне стало так трудно идти, что я упросил Женю А. не останавливаться из-за меня и обещал догнать его, как только немного отдохну. Что случилось дальше, я не понял: видимо, потерял сознание или просто крепко заснул, тут же, сбоку дороги, на мокрой земле. Пришел я в себя от голоса: «Что с вами, юнкер?» Надо мною стоял всадник на лошади, закутанный башлыком, с погонами подъесаула-артиллериста. И он, и я моментально узнали друг друга: это был Володя Самсонов, наш бывший кадет, проходивший мимо со своей батареей. Я объяснил ему, что отстал от сотни и решил отдохнуть. «Да ты с ума сошел спать в луже ледяной воды». Самсонов подозвал вахмистра и приказал ему посадить меня на один из зарядных ящиков. Так я добрался до ближайшей станицы, где Самсонов передал меня войсковому старшине Китайскому, тоже бывшему кадету моего корпуса. Казаки его полка потеснились за столом и сердобольно принялись кормить. Они даже уступили мне печь, но на ней я уже нашел какую-то молоденькую сестру милосердия. Она довольно пренебрежительно оглядела меня сверху и спросила: «Зверей много?» – но, видя мое смущение, сейчас же добавила: «Впрочем, это ничего. Я не боюсь. Лезьте» – и повернулась к стенке.
Около Кущевки я, наконец, догнал мою сотню и присоединился к ней.
Станица была забита войсками и беженцами. Грязь на улицах стояла неимоверная. То там, то сям торчали в ней оглобли застрявших повозок, иногда целые ящики или чемоданы с оставленным добром, даже сапоги и пр. В этом тягучем болоте грязи и луж воды поток конных и пеших людей, обозов с изможденными лошадьми медленно и беспрерывно двигался дальше к югу. Тяжелые сцены встречались теперь все время вдоль пути, и проходившие старались не оборачиваться: помочь было невозможно.
Так юнкера добрались до станицы Павловской, и тут внезапно вернулась зима с глубоким снегом и крепчайшими морозами. Кормили нас совсем скудно, денег не было, выкупаться или даже выстирать белье не представлялось никакой возможности. Моему полувзводу особенно не повезло: хозяйка наша оказалась на редкость злющей и до крайности скупой бабой. Она отвела нам лишь одну комнату в своей избе, дала по охапке соломы на человека, чтобы не спать на холодном земляном полу, и больше ничего от нее добиться было невозможно. Даже печь она запретила топить. Другим юнкерам было лучше: они стояли в теплых хатах и кое-где казачки даже подкармливали их.
Училище приводило себя в порядок после похода из Новочеркасска. Никаких занятий, конечно, не было, но вскоре началось несение караульной службы, главным образом на станции Сосыка, где стоял поезд командующего Донской армией генерала Сидорина. 1-я же конная сотня училища несла службу разъездов в прифронтовой зоне. В одном из них погиб юнкер Карасев. Он со всем своим выпускным классом Донского кадетского корпуса был зачислен в состав атаманского военного училища в Павловской и попал в конную сотню. Разъезд, в котором он находился, отыскивал на фронте генерала Сидорина, и в одном месте красная конница неожиданно атаковала юнкеров. Сопротивление большевикам из-за неравенства сил было бессмысленно. Юнкерский разъезд бросился обратно, но ему надо было проскочить через мост, к которому наперерез уже неслись большевики. Юнкера сбились на мосту, но успели пройти на другую сторону, как вдруг лошадь Карасева поскользнулась в грязи и упала со всадником. Налетевшие красные зарубили Карасева почти на глазах у юнкеров.
Мою 2-ю сотню, окончательно перешедшую в конвой командующего Донской армией, беспокоили тоже немало, высылая ее в разных направлениях.
Вести с фронта приходили неутешительные: красные сильно нажимали повсюду. Конница генерала Павлова с трудом сдерживала их и несла большие потери обмороженными в степи.
В эти дни нас вывезли в город Ейск, где мы встретились на смотру с Кубанским военным училищем, а потом были обласканы гостеприимством радушных жителей. Пришлось нам сопровождать генерала Сидорина с его начальником штаба генералом Кельчевским и на историческое совещание генералов на станции Тихорецкая. Однако в составе конвоя жизнь юнкеров нисколько не изменилась к лучшему, и в товарных вагонах поезда им было так же холодно и голодно, как и раньше на походе или у нашей ведьмы-хозяйки в Павловской. Оставалась дисциплина, бодрый дух и та же вера в то, что вскоре… фронт пойдет снова к Новочеркасску. Стало чувствоваться приближение настоящей весны. Моя сотня вдруг была снята с конвойной службы, быстро перегружена в другой товарный поезд и тронулась дальше на юг. На одной из остановок в степи до моего слуха докатилось по вагонам мое имя: меня требовали к начальнику училища. Являясь к нему, я заметил рядом с ним ротмистра Иркутского гусарского полка Автономова. Мне было сказано: «Ротмистр просит меня отпустить вас с поездом командующего Донской армией, который пройдет вскоре на Екатеринодар. Если вы захотите воспользоваться этим предложением, я разрешаю вам ехать вперед, а в Екатеринодаре вы присоединитесь к училищу. Оно прибудет туда на днях». Я сразу согласился и поблагодарил.
Когда подошел поезд, ротмистр Автономов передал меня сестре милосердия С., оказавшейся при штабе командующего армией. Я был очень хорошо знаком с ее семьей по Новочеркасску. Она отвела меня в соседнее купе и приказала: «Снимайте с себя решительно все и бросайте в угол. Сейчас вам принесут новое обмундирование, ваше же пойдет прямо за окно вагона. Потом вы примете ванну и мы пообедаем вместе».
Все это было как в сказке: первая горячая ванна после Новочеркасска, свежее белье и новая верхняя одежда, походный ранец, набитый различными вещами и едой, большая коробка в пятьсот папирос! Какой рай! А потом рядом, в тепле и уюте купе первого класса, прекрасный обед из вагона-ресторана и долгий разговор с хозяйкой под мягкое покачивание и стук вагона…
На следующее утро в Екатеринодаре я пошел в Кубанское военное училище[298], где должно было остановиться наше на несколько дней. Радостно было найти там Бориса Тарасевича[299], Аибиса[300], Кукуша Петрова и других кадет, кончивших в одном выпуске наш корпус.
Когда подошло атаманское военное училище, выяснилось, что у нас появилось немало больных. Их одного за другим пришлось спешно отправлять на станцию. Это был сыпной тиф, начавший беспощадно косить юнкеров. Заболел и мой большой друг Левушка Б. Его тоже надо было срочно сдать в специальный поезд, но ни повозки, ни носилок больше не было, а прикасаться к нему юнкера боялись. Левушке было очень трудно подняться, он горел в жару, но надо было принимать какое-то решение, и я уговорил его идти со мною на вокзал. Не знаю, сколько времени тащились мы, останавливаясь, выбиваясь из сил, падая вместе на тротуар, садясь отдыхать, но до станции мы все-таки добрели. На перроне я перекрестил его, поцеловал и сдал в поезд. Я ожидал после этого, что заболею сам, но все обошлось благополучно.
Вскоре атаманское военное училище было отправлено на ст. Георге-Афипскую. Там в первый раз на горизонте наметились воздушные очертания предгорий Кавказа. Георге-Афипская и ближайшие ее окрестности были забиты войсками и беженцами. Все время увеличивающийся поток людей непрерывно тянулся дальше, в сторону Тонельной. Говорили, что и мы будем отступать на Новороссийск.
В степи таяло, сияло солнце, и на жидкой грязи только кое-где оставались островки посеревшего снега. Позади и с разных сторон глухо гудела даль от орудийного боя. В один из этих дней мой приятель Дмитрий Донсков[301] сказал мне: «Отец очень плох; у него, наверно, тиф, и его должны эвакуировать дальше в поезде. У отца две лошади, и он хочет доверить их в надежные руки. Одну беру я, другую же отец может отдать тебе. Если хочешь, пойдем».
Генерал Донсков[302] был, действительно, очень болен. Он согласился передать нам своих лошадей и просил заботиться о них, как о самих себе. Мне достался прекрасный рыжий конь, Дмитрий взял игреневого. Лошади были в блестящем виде, с доброй седловкой. Вернувшись в училище уже верхом, мы явились по начальству с просьбой о переводе нас в конную сотню.
Ее командир – есаул Кочетов[303], строгий и обычно резкий с юнкерами, увидев наших лошадей, сразу согласился, добавив: «Таких лошадей мне очень надо!» Вахмистр зачислил нас в 1-й взвод, юнкера приняли нас приветливо, но один из них улыбнулся: «Ну, теперь держитесь. Достанется вам – не будете вылезать из разъездов! Нашито лошади – настоящие одры, побитые и чесоткой, и болячками, а ваши кони – прямо богатыри».
В дальнейшем эти слова юнкера оказались пророческими. Прежний конский состав училища было трудно узнать: от беспрерывной службы, плохого корма и недостатка ухода лошади, за немногими исключениями, находились в жалком состоянии. Наши же были в теле, здоровы и опрятны. И на нас сразу посыпались поручения. Вскоре мы с Донсковым были назначены в разъезд войскового старшины Свешникова. Задача разъезда была нетрудная, скорее даже приятная. Она состояла в том, чтобы в ближайших аулах раздобыть фуража для сотни и доставить его в Георге-Афипскую. Юнкера переправились вброд через реку и пошли на север, имея справа полотно железной дороги.
В одном из аулов разъезду удалось собрать немного фуража, но еды для себя достать оказалось невозможно, даже за деньги. В грязной, закопченной дымом хате старый горец, не говоривший ни слова по-русски, понял мою просьбу, но с сокрушением развел руками и указал на кучу маленьких голодных ребятишек. Он отстранил протянутую ему кредитную бумажку и отломил в миске кусок мамалыги. Увы, меня от нее вытошнило. Я с досадой махнул рукой и оставил еду хозяину.
Разъезд возвращался не спеша и весело, но, приблизившись к железной дороге, вдруг услышали невдалеке ружейную перестрелку. Потом сзади показался небольшой бронированный поезд. Медленно обгоняя разъезд, люди нам что-то кричали с него. Вслед за поездом, среди кустов и деревьев перелеска, показалась цепь нашей пехоты, быстро отходившей к Георге-Афипской. Красные наступали и были совсем близко. Мешкать было нельзя. Разъезд бросился к броду, перешел реку и пошел галопом к станции. В Георге-Афипской не было уже почти никого, и мы догнали сотню далеко в поле.
Потом мы шли дальше. Горы постепенно стали сходиться с обеих сторон. Кругом гремел бой. Вдоль насыпи и по самому полотну железной дороги текла плотная непрерывная лента людей. Это было похоже на библейский исход народов. В поле стояла та же непролазная грязь, и по ней рисковали продвигаться только конные части.
Придя на ночлег в какую-то станицу, находившуюся на склоне первых холмов горной цепи, я заметил, что у меня лопнула первая подпруга седла. Это было чрезвычайно неприятно, так как сам я починить ее не умел, да и спать хотел смертельно. Я пошел доложить взводному, но тот с досадой отмахнулся: «Идите, ищите сами, кто смог бы поправить вам подпруги. Шорников у нас осталось только два, работать больше они не хотят, да и те, наверно, на днях перейдут к красным или сбегут к зеленым».
Шорники, в небольшой компании, играли в «очко». При моем появлении все стихли: разговор шел, видимо, о каких-то иных вещах. Почувствовав, что тут происходит нечто подозрительное, я поспешил изложить мою просьбу о починке подпруги. Один шорник сразу же категорически отказался, второй долго мямлил в нерешительности и, в конце концов, чтобы отвязаться от меня, пообещал на следующее утро придумать что-нибудь. Но этой же ночью оба они, вместе с другими игравшими в карты, ушли в горы к зеленым. Утром, в ответ на мои сетования, взводный Текутов уверял меня, что седло будет неплохо держаться и на второй подпруге. Пришлось утешиться подобным ответом и так выступить дальше.
Вдоль пути обстановка оставалась прежняя. Бои гремели еще ближе, и горная лощина продолжала суживаться. Сзади подходил Дзюнгарский полк. Трубачи его играли грустный мелодичный вальс.
Есаул Кочетов, оставляя проселочную дорогу, повел сотню рысью прямо через поля. Несмотря на движение, я чувствовал, что прямо засыпаю в седле. Пришлось брать целый ряд препятствий – канав и плетней, разделявших пахотные участки. И вот на одном из плетней случилось то, чего я боялся больше всего: на прыжке я свалился на землю, хотя конь совершенно легко перемахнул через изгородь. Налетевший Кочетов разнес меня за «расхлябанность» и пр. Мне было очень обидно за несправедливость, но пришлось молча и навытяжку выслушать короткий поток его красноречия. Добрый же конь после моего падения испугался и бросился в сторону, но вскоре сам остановился: под его животом болталось перевернувшееся седло. Виной всему оказалась злосчастная непочиненная подпруга. Огорченный и сконфуженный, я кое-как приладил седло и догнал сотню.
К вечеру мы добрались до станции и оттуда отошли на ночь на самую окраину станицы. Справившись с заботами о лошади и себе самом, я устроился в углу сарая и, конечно, моментально уснул. Но отдых продолжался недолго: сквозь сон я услышал мою фамилию: «…вы назначены в разъезд… собирайтесь», – объявил мне взводный. «В какой разъезд? Я почти целую неделю в разъездах. Почему опять я?» Старший юнкер смягчил тон: «Разъезд очень серьезный. Нужны сильные лошади, а таких в сотне осталось мало. Поэтому вам придется ехать вне очереди еще один раз». Проклиная в душе взводного и всех «ловчил», я встал и быстро привел себя в порядок. Митя Донсков ехал тоже. Обменявшись с ним общими настроениями, вернее – крепкими словами по адресу взводного, мы выехали на назначенный для сбора пункт.
Лил проливной дождь, и темнота царила кромешная. Войсковой старшина Свешников, опять начальник разъезда, вскрыл пакет и прочитал юнкерам поставленную задачу. Нам было поручено возвращаться в сторону Георге-Афипской и отыскивать вдоль пути командующего Донской армией. Глубокой ночью единственным путем следования являлось полотно железной дороги, проходившее теперь по высокой насыпи, но по нему, и в этот даже час, двигались толпы уходивших от большевиков людей. Приказание, однако, надо было выполнить, и разъезд тронулся. Дойдя до станции, мы двинулись навстречу людскому потоку. Пришлось вытянуться цепочкой по одному по боковой, пешеходной тропинке.
Несмотря на постоянные окрики, шедшие люди постоянно наталкивались в темноте на лошадей разъезда. Пробивались мы медленно, с большим трудом и долго. Дождь лил с прежней силой. Масса отходивших на Новороссийск продвигалась по всей ширине полотна. Иногда по шпалам между рельс прыгали и небольшие повозки с вещами. Толпа негромко гудела от разговоров и повиновалась приказаниям и окрикам.
Сколько времени продолжалось наше продвижение вперед – трудно определить, но вдруг разъезд остановился совсем. В этот момент разъезд очутился на длинном железнодорожном виадуке. По строю юнкеров пошло от головы к хвосту: «Подходит поезд с ранеными. Приказано пропустить его… Поставить лошадь крупом к рельсам. Стать самому лицом к ним и не позволять лошади оборачиваться, держа голову коня около своей груди». Юнкера спешились и стали выполнять приказание. Это оказалось чрезвычайно сложно: насыпь оканчивалась на краю пешеходной тропинки и дальше, прямо на воздухе, торчали лишь длинные шпалы с большими просветами между ними. В конце их не было ни настила, ни перил. Под ногами была пропасть и густой туман. Так как от тропинки до рельс было слишком мало расстояния, лошадь пришлось поставить немного наискось и потом уже ввести передними ногами на шпалы.
Мой конь осторожно, нащупывая копытами опору, постепенно успокоился. Его храп дышал мне на грудь, а уши шевелились, прислушиваясь к звукам. И вот в темноте наметились два передних фонаря локомотива. Поезд очень медленно, почти с закрытыми парами, входил на виадук. Стало жутко: за спиной каждого юнкера была пустота; малейшего движения лошади могло быть достаточно, чтобы свалить его в пропасть. Нервы напряглись до крайности. Локомотив, шипя и вздыхая, проходил, почти касаясь крупов лошадей. При слабом свете фонарей было видно, как конь косил глазами назад. В руках отдавалась дрожь, пробегавшая по всему его телу… Время тянулось бесконечно, пока проходили один за другими вагоны длинного санитарного поезда, но все окончилось благополучно. Поезд прошел, все оказались целы и невредимы.
Дальнейшее продвижение разъезда стало совершенно невозможным и из-за новых встречных поездов, и из-за еще большей плотности толпы на полотне. В конце концов, войсковой старшина Свешников повернул разъезд назад. Так, не выполнив задания, перед самым рассветом, мы вернулись обратно под непрекращавшимся дождем.
С раннего утра загремел артиллерийский бой. К звукам его присоединились гул и грохот разрывов впереди, со стороны Тонельной. Мы продвигались вперед в кольце огня. Местность окутывал туман и низко нависшие облака.
Сотня, оставив полотно железной дороги, стала подниматься наверх. Что происходило кругом, никто из юнкеров, конечно, не понимал, но шедшие и ехавшие в том же направлении люди заметно торопились и нервничали.
Где-то уже очень высоко сотня вошла в зону боя. Впрочем, боя как такового не было, но зато в пространстве, которое пересекали юнкера, справа налево и слева направо гудели, свистели снаряды и рвались с разных сторон, отдаваясь многократным эхом в горах. Справа, на сравнительно ровном месте, наметилась мельница. Там стоял разъезд от нашего училища, наблюдавший за ходом боя и оберегавший дорогу. Пули свистели роем с этой стороны. Юнкера тронулись рысью, проходя обстреливаемый участок. Потом сотня начала вытягиваться по одному за проводником, который повел ее в сторону по узкой тропинке.
Туман стал еще гуще. Тропинка спускалась по горному отрогу прямо по скалам. Справа и слева дымилась бездна. Было приказано предоставить себя лошади и только внимательно следить за нею. Мое сердце сжалось, когда мелькнула мысль о том, что седло уже раз съехало под живот лошади. Конь осторожно шел, нащупывая ногами мокрые камни. Вдруг стало быстро светлеть, и потом сразу вдали открылось свинцовое море, слева – уходящие ввысь дикие утесы, справа – сбегающие вниз холмы. Перед нами лежал крутой склон. Еще ниже, у подножия его и дальше вдоль моря, виднелись постройки Новороссийска. На рейде вырисовывались военные корабли и пароходы. Один громадный английский броненосец, повернувшись бортом к Тонельной, стрелял. Из его орудий вылетало пламя, слышался тяжелый грохот выстрела, и, набирая высоту, над нашими головами шуршали снаряды. Английские корабли прикрывали отход Белой армии и обстреливали красных, подходивших к Тонельной.
Сотня спешилась и, с лошадьми в поводу, начала спускаться напрямик, по крутому склону с Лысой Горы. Скат был очень опасный, долгий и утомительный. Лошади часто осаживали на задние ноги и так съезжали вниз до ближайшего выступа или более пологого места. Но Бог хранил всех.
В лощине сотня собралась и пошла к пристани. Там царила полная неразбериха. Юнкера спешились на молу в ожидании дальнейших приказаний. В это время кто-то сообщил, что около станции на запасных путях стоит поезд с тифозными юнкерами атаманского военного училища. Их, вероятно, оставят здесь, мы же будем погружены на пароход и уйдем в Крым. О часе и об условиях погрузки ничего не было известно.
Было далеко за полдень. Под Тонельной бой гудел с прежним напряжением, с моря продолжали греметь английские орудия. Кругом все было серо, безотрадно и жутко. Кое-где наметились пожары. Время тянулось в бездействии и в напряженности нервов.
Когда подтвердилось, что больные юнкера не будут погружены на пароход, мне это решение показалось нелепым, бесчеловечным и подлым. И мне вдруг захотелось во что бы то ни стало повидать еще в последний раз Левушку Б., попрощаться с ним и сказать, что я, именно я сам, ни в чем не виноват перед ним. Он должен быть тоже в поезде тифозных. Недолго раздумывая, я спросил о направлении, вскочил на коня и помчался обратно к горам. На станции было безлюдно. Горели какие-то склады. Я отыскал поезд с больными юнкерами и, переходя из одного вагона в другой, нашел, наконец, Левушку Б. Он с трудом приполз к двери. Я сказал ему, что мы уходим, перекрестил, поцеловал его и, чувствуя комок в горле, бросился обратно к коню…
Когда я прискакал к морю, мне стало страшно: юнкеров на молу больше не было. На их месте стояла толпа расседланных лошадей, тихо ржавшая и тянувшаяся к воде. Я побежал к сходням парохода, уже до крайности перегруженного, но масса людей, не пропускавшая никого вперед, оттолкнула меня назад. Это была какая-то пехота, только что подошедшая с фронта и с нетерпением ожидавшая своей погрузки. К счастью, на борту парохода я заметил промелькнувшие погоны юнкера моего училища. Я что было силы закричал, и меня услышали. Один из офицеров училища спустился на мол и потребовал пропустить меня. После короткого и ожесточенного спора с пехотными офицерами он приказал мне: «Берите одно лишь седло и сейчас же на пароход. Все училище уже погружено».
Быстро отыскав коня, я снял с него все, взглянул ему в глаза, мысленно сказал «спасибо» и поцеловал в храп. Потом начал пробиваться к сходням. Толпа недружелюбно гудела со всех сторон, старалась не пропустить, но я был в ярости и, с помощью училищного офицера, выскочил к пароходу.
Поднявшись на борт, я остановился, чтобы отдышаться. Внизу на молу медленно бурлила масса людей. К ней со всех сторон, одиночками и небольшими группами, подходили новые люди. Позади недвижно стояли наши брошенные лошади. Уши их были чутко насторожены в сторону парохода. Казалось, лошади чего-то ждали и в ожидании ответа застыли, как по мановению волшебного жезла. Зрелище это было непереносимое по своей трагичности.
Спускались сумерки. Бой все так же гремел в горах около Тонельной. С английских кораблей неслись туда снаряды, и над рейдом плавала широкая пелена дыма от выстрелов. Пахло морем, смолой, порохом и гарью. На окраинах города широко уже полыхали пожары. Со всех сторон над Новороссийском нависали огромное безысходное горе и ужас приближающейся агонии…
В трюме я где-то и как-то заснул. Сквозь сон по легкому покачиванию и дрожанию парохода я понял, что мы в пути, но проснуться совсем не было сил. Да и стоило ли просыпаться? Все было кончено. Яркая горячая мысль о России постепенно опускалась к земле под тяжестью горных утесов и свинцового неба Новороссийска. Она сгорала, переходя в дым, в огне английских броненосцев и в пламени прибрежных пожаров. Раздирая душу, она уходила все дальше и дальше, выражаясь безмолвным упреком в глазах брошенных юнкеров и смотрящих напряженно вслед уходящему пароходу лошадей…
Оставалась жизнь, но надолго ли и для чего? Надо ли было думать о ней, когда рухнула самая сущность жизни и цель борьбы за нее? Лучше было снова вернуться в небытие сна и звериной усталости. А темнота и липкая грязь на полу трюма не мешали больше ничему.