Родимый Край… Как ласка матери, как нежный зов ее над колыбелью, теплом и радостью трепещет в сердце волшебный звук знакомых слов.
Чуть тает тихий свет зари, звенит сверчок под лавкой в уголке, из серебра узор чеканит в окошке месяц молодой… Укропом пахнет с огорода… Родимый Край…
Кресты родных моих могил, и над левадой дым кизечный и пятна белых куреней в зеленой раме рощ вербовых, гумно с буреющей соломой и журавель, застывший в думе, – волнует сердце мне сильней всех дивных стран за дальними морями, где красота природы и искусство создали мир очарований.
Тебя люблю, Родимый Край…
И тихих вод твоих осоку, и серебро песчаных кос, плач чибиса в куге зеленой, песнь хороводов на заре, и в праздник шум станичного майдана, и старый милый Дон не променяю ни на что…
Родимый Край…
Напев протяжный песен старины, тоска и удаль, красота разлуки и грусть безбрежная – щемят мне сердце сладкой болью печали, невыразимо близкой и родной…
Молчание мудрое седых курганов и в небе клекот сизого орла, в жемчужном мареве виденья зипунных рыцарей былых, поливших кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной… не ты ли это, Родимый Край?
Во дни безвременья, в годину смутную развала и паденья духа я, ненавидя и любя, слезами горькими оплакивал тебя, мой Край Родной…
Но все же верил, все же ждал; за дедовский завет и за родной свой угол, за честь казачества взметнет волну наш Дон Седой…
Вскипит, взволнуется и кликнет клич, клич чести и свободы…
И взволновался Тихий Дон… Клубится по дорогам пыль, ржут кони, блещут пики… Звучат родные песни, серебристый подголосок звенит вдали, как нежная струна…
Звенит, и плачет, и зовет…
То Край Родной восстал за честь отчизны, за славу дедов и отцов, за свой порог и угол…
Кипит волной, зовет, зовет на бой Родимый Дон…
За честь Отчизны, за казачье имя кипит, волнуется, шумит Седой наш Дон, – Родимый Край…
Ф. Крюков[68]
(Донская Волна. 1918. 26 августа. № 12)
Существует мнение, что известное стихотворение в прозе Федора Дмитриевича Крюкова «Родимый Край» случайно найдено в его бумагах без даты и, следовательно, можно думать, что оно написано им в неопределенное время и вне зависимости от обстановки, имея в виду историческое прошлое Дона. На самом деле это не так.
Происхождение его тесно связано с переживаемыми Россией и Доном днями, и поэтому фактическая сторона его появления имеет значение, а она такова: после захвата власти большевиками в Усть-Медведицком округе во главе с войсковым старшиной Ф.К. Мироновым 21 января 1918 года Ф.Д. Крюков жил в своей Глазуновской станице, в 39 верстах от Усть-Медведицкой, изредка наезжая в нее повидаться со своими друзьями и навестить сына, учившегося в реальном училище.
Когда в конце апреля в округе началась вооруженная борьба казаков-«кадет» с их противниками казаками-«мироновцами», изгнанный из станицы Усть-Медведицкой «Революционный Совет» Миронова перенес свою резиденцию к железной дороге в слободу Михайловку, откуда и руководил всеми операциями.
Вооруженная борьба разгоралась, переговоры, ведшиеся на происходившем в мае в Михайловке съезде делегатов обеих сторон, не приводили ни к чему и явно затягивались Мироновым, ожидавшим отряды красных матросов из Царицына и Борисоглебска, для наступления на Усть-Медведицкую, объявленную контрреволюционным гнездом, подлежащим уничтожению.
Шла подготовка и в Усть-Медведицкой, но у казаков-кадет не было оружия, кроме шашек, не было патронов, даже на имевшееся ничтожное число винтовок. Приходившие отряды отдельных станиц, в три-четыре сотни конных и пеших казаков, имели на весь отряд всего каких-нибудь 15–20 винтовок с 5–8 патронами на винтовку, что, понятно, не могло не отражаться на настроении казаков.
Воодушевленная учащаяся молодежь шла в бой, вооруженная одними палками, и доставала себе оружие у красных. Были уже десятки убитых и раненых; в станице не было ни медикаментов, ни перевязочных средств, не было ни копейки денег на самые необходимые расходы по уходу за ранеными, и неоткуда было достать их.
Тот патриотический подъем, какой царил среди восставших казаков 14 хуторов ст. Усть-Хоперской – родины атамана А.М. Каледина, – далеко не захватывал станицы и хутора округа. И в то время, когда за Доном уже горели хутора и шайки матросов с орудиями и пулеметами двигались от линии железной дороги на Усть-Медведицкую, расстреливая десятками ни в чем не повинных стариков, и когда безоружная молодежь и казаки восставших отрядов гибли в неравных боях, в это время в станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры на хуторских сборах о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону.
Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы: «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных». К этой последней группе, скрывавшей в себе и самый «шкурнический» элемент станиц и хуторов, в первые дни принадлежала и родная станица Ф.Д. Крюкова – Глазуновская.
Все эти колебания казаков, бесконечные споры их на собраниях, начинавшиеся с раннего утра и кончавшиеся поздним вечером, угнетающе действовали на Федора Дмитриевича, жившего в своей станице и часто вызывавшегося казаками на сбор для разъяснения тех или иных вопросов. Для него, приговоренного уже к смерти и чудом спасенного от расстрела, все вопросы были ясны; он сам ни на минуту не расставался со своим германским карабином, и вопрос «что делать?» для него разрешался просто: нужно браться без колебаний за топоры и вилы и очищать родную землю от разбойничьих банд, именовавшихся революционным народом.
Но это мнение не было по душе большинству казаков его станицы, для них более были приемлемы призывы обыкновенных шкурников, скрывавшихся под видом нейтральных, и в то время, как большая часть боевых казаков ушла к Миронову, а меньшая сражалась в рядах кадет, шкурники философствовали в станице на тему: «Моя хата с краю».
Все убеждения Федора Дмитриевича на сборах, что эта шкурническая позиция не спасет их от расстрелов и грабежей красы и гордости революции – матросов, уж по одному тому, что они казаки, на его станичников не действовали, и только позже они убедились в этом горьким опытом, и Глазуновская станица была впоследствии одной из непоколебимых в своей стойкости в борьбе с красными.
В эти тяжелые первые дни начала борьбы с красными в Усть-Медведицком округе, в дни полной неопределенности, душевного шатания и неуверенности не только в далеком будущем, но и в завтрашнем дне, тяжелой общей душевной угнетенности, только учащаяся молодежь местных учебных заведений, с примкнувшими к ней студентами, была бодра и весела. Образованный из нее подъесаулом Алексеевым партизанский отряд с пением своего бодрого марша ходил за станицу на обучение, резко выделяясь среди общего угнетенного состояния.
А оно питалось фронтом, с которого шли тяжелые вести – молодые казаки, так называемые фронтовики, сформированных в станицах отрядов держали себя неопределенно, среди них было много колеблющихся, а из хуторов левого берега Дона и прямо сочувствовавших Миронову, – все это создавало неуверенность в отрядах. Отдельные отряды часто митинговали, отказываясь выполнять боевые задания, все еще надеясь на мирное разрешение вопроса: быть в округе большевистским советам или жить казакам по старине?
На поднявших восстание усть-хоперцев, мужественно дравшихся с большевистскими бандами, сыпались упреки в поднятии напрасно оружия. Знаменитый Козьма Крючков[69], бывший, по обыкновению, в первых рядах, жаловался, что ему нельзя слова сказать, как ему сейчас же со злобой говорили: «Всемирную славу хочешь и генеральские погоны».
При таком крайне неопределенном настроении казаков не могло быть уверенности в поднятое ими же самими дело борьбы с большевиками у офицеров, призванных казаками же в свои отряды. Своим жертвенным примером они воодушевляли свои отряды, и многие из них гибли при обстановке, исключавшей возможность этого в иных условиях, – так погиб сотник А.И. Емельянов, не поддержанный казаками отряда при команде его «в атаку»…
Но поднятое дело борьбы все же не умирало, напротив, оно росло и ширилось. Один за другим приставали нейтральные хутора к восставшим и высылали свои отряды за Дон на помощь бившимся там казакам. И целые дни на вершине Пирамиды, ставшей теперь «исторической» точкой округа, стояли толпы народа, молча, пристально всматриваясь в даль Задонья, где на широком, многоверстном пространстве горели отдельные хутора и кое-где рвалась над ними шрапнель… гудели орудия. А по дорогам зеленеющей майской степи из присоединившихся хуторов заунывными казачьими песнями, полными грусти, тянулись змейки казачьих отрядов, шедших к Дону на сборный пункт. Далекой, эпической стариной, овеянной грустью, веяло от всей этой картины…
На горе часто бывали Федор Дмитриевич Крюков и Роман Петрович Кумов. Здесь мало говорили, но само молчание говорило больше всяких слов. В такой обстановке, между жизнью и смертью, в станице Усть-Медведицкой был устроен «летучий» концерт для получения средств на первую помощь раненым. Утром, в день концерта, к Крюкову, уезжавшему в свою Глазуновскую станицу, только что освобожденную от большевиков, повидать родных и свой очаг обратилась его квартирная хозяйка А. В. Попова, приглашенная участвовать в концерте, написать что-либо для прочтения ею на этом вечере.
Федор Дмитриевич ответил:
– Что же я могу написать Вам, – стихов я не пишу, а стихотворений в прозе писать не умею, а то, что я пишу обычно, не подходит.
Это было за час до его отъезда, а уезжая, он вышел из своей комнаты и, передавая ей набросанный «Родимый Край», сказал:
– Подойдет – прочтите, а нет – выбросьте…
«Родимый Край» был прочитан под аккомпанемент-экспромт рояля П.П. Васильева и произвел неописуемое впечатление…
В открытые окна переполненного зала реального училища, с далеким видом на Задонье, видно было зарево горевшего в 20 верстах за Доном хутора Зимовника, – то отряд красных, предводительствуемый матросом, жег дома семей офицеров, ушедших в противные отряды. Изредка слышны были одиночные орудийные выстрелы…
На сцене сидели 17 юношей партизанского отряда, раненных в бою под хутором Шашкином, где из отряда в 100 человек было одних только убитых 26… Один за одним проходили вокально-музыкальные номера грустных мелодий, невольно отражавших общее настроение, и, наконец, вечер заканчивался мелодекламацией А. В. Поповой. С редким по теплоте чувства искусством стала она читать это стихотворение под мелодию казачьих песен, полную тоски и грусти. Прочитанный несколько раз подряд, «Родимый Край» произвел на присутствующих неизгладимое впечатление…
Его наизусть знала молодежь, в сотнях экземпляров его требовали на фронт, и со словами из него «за честь отчизны» шли в бой молодые и старые казаки. Психологическое влияние на казачьи массы этих немногих строк, сочетавших в простых и ясных словах близкие и безгранично дорогие душе и сердцу каждого донца понятия, было огромно.
Они, эти немногие строки, связывали его настоящее с далеким прошлым истории его Родного края, обвеянной такой поэтической красотой, и в тяжелые, мрачные дни полной неизвестности его настоящего они придавали бодрость и укрепляли веру в будущее. В этих строках казаки своей простой душой глубоко чувствовали, что в их многовековой истории начинается новая страница и что, написанная их слезами и кровью, она не забудется русским народом. Нужно было видеть эти вдохновенные лица молодежи и слышать бесконечные повторения отдельных мест из «Родимого Края», чтобы понять оставленное впечатление в каждом, прочитавшем его, и оценить все его психологическое значение на поднятие духа и настроения в колебавшихся народных казачьих массах…
Убитая молодежь в первом бою с Мироновым из отряда партизан подъесаула Алексеева, в числе 13 трупов, была похоронена в общей могиле, на высшей точке горного берега Дона, в четырех верстах от Усть-Медведицкой, называющейся Пирамидой, и на огромном деревянном кресте над этой «Братской Могилой» был приведен конец из «Родимого Края» от слов «…во дни безвременья, в годину смутную развала…», но по занятии 29 января 1919 года Усть-Медведицкой станицы красными крест начали рубить, – Миронов остановил и приказал только сорвать эту надпись.
В ясные летние дни с Пирамиды открывается редкая по красоте картина беспредельной Донской степи с извивающимися на много десятков верст вокруг нее Доном и красивыми степными притоками его – Хопром и Медведицей. По радиусу в 80 верст с Пирамиды видны станицы и хутора, утопающие в зелени садов и левад, с белеющими в них колокольнями церквей. Легкой синеватой дымкой среди зеленеющих лугов отмечены пути Старого Дона, Медведицы и Хопра, и какой-то особой грустью веет от картины кажущихся беспредельными пусть и сыпучих песков, левого берега Дона…
У подножия Пирамиды, на берегу Дона, с впадающей в него с противоположной стороны Медведицей, красиво расположился Усть-Медведицкий Преображенский монастырь, так много раз воспетый Ф.Д. Крюковым и Р.П. Кумовым в их произведениях, придающий какую-то особую мягкость и теплоту общей картине…
Нужно было видеть Ф.Д. Крюкова, присутствовавшего на похоронах этих первых жертв Гражданской войны, чтобы понять его душевное состояние… Оно вылилось во втором его стихотворении в прозе, названном им «Пирамиды» и посвященном героям «Братской Могилы». А Р.П. Кумов, часто проводивший время на Пирамидах и особенно полюбивший их, как он говорил, после того, как они украсились исторической Братской Могилой, – мечтал посвятить им целое большое произведение, связанное с пережитыми событиями, тоже назвав его «Пирамиды».
И тот и другой, страстно мечтавшие найти покой среди дорогих братских могил Пирамиды, унесли с собою скорбь, оставив жизнь вдали от родных, любимых мест, вдохновлявших их на дивные строки. Федор Дмитриевич Крюков умер 20 февраля 1920 года на Кубани. Роман Петрович Кумов – 20 февраля 1919 года в Новочеркасске.
П. Скачков (Донская Летопись. 1923. № 1)
Незадолго до своей смерти Роман Петрович Кумов, друг Федора Дмитриевича Крюкова, поместил в № 12 «Донской Волны» от 26 августа 1918 года, издававшейся нашим талантливым писателем и журналистом, также безвременно погибшим, Виктором Севским (В.А. Краснушкиным[70]), трогательные строки, посвященные погибшим героям.
ПАМЯТИ ПОГИБШИХ ГЕРОЕВ
Пусть позволит мне ваша чистая память возложить к подножью ваших безвременных могил несколько смиренных благодарных благоговейных былинок.
Я не погублю для этого в моем маленьком цветнике ни пышных маков, ни тонкостебельных синеоких васильков – пестрое, но непрочное богатство. Пусть они живут и дышат в память вашу…
Но я отдам вам то, что мне дороже всех пышных маков, синих васильков и благоухающих левкоев: несколько былинок седой горькой полыни и полевого цветущего чебора. Пусть они напомнят вам, как напоминали когда-то мне на чужбине, о прекраснейшей стране под солнцем, где течет единственная в свете по синеве своих вод старая Река и где на пустынных прибрежных горах колышется белая подсохшая полынь да сладко курится розовый ладонный чебор.
Пусть расскажут они вам, как рассказывали когда-то мне в далеких землях, о нашей тихой станице под высокими горами – Пирамидами, о милых, изрытых дождевыми потоками улицах, о старом задумчивом соборе, на котором чудесно трезвонят ко всенощной под праздники, о сиреневых палисадниках, о заросших шумящими пахучими левадами и садами Базах и Клинах, о коротеньких переулках к Дону с восхитительными видами на старую синюю богатую воду.
Пусть скажут они вам о ваших оставленных на степной стороне беленьких домах под лепечущей вишней, о грустных лампадках, зажженных в вечерний час близкой рукой во имя ваше, о родных, о близких людях, – о всем том, что вами, высокими, оставлено ныне беззаветно и беспрекословно, ради долга и высокой чести…
И пусть передадут они вам, что вся великая Донская степь с седой полынью и розовым чебором, с чистой ромашкой и важными красноголовыми татарниками, с холодной мятой и узорчатым тысячелистником, со всяким, всяким полевым разнотравием, ныне клонится перед вами ниц и поет, как под сильнейшим свежим ветром: «Слава вам, слава»…
Клонятся ниц полинявшие под солнцем деревянные голубцы при дорогах, возмутились в глубоких тенистых оврагах ключевые воды, восшумели полевые дикие красавцы – боярышники и луговые терны, задымила травяным ароматом дебелая яркая «рожа» под подъемным слуховым окном: «Слава вам, слава»…
Падают ниц, до самой сырой земли степные народы, и те, которые пьют воду из старой синей Реки, и те, которые пьют воду из далеких степных жемчужных озерец, на белых хуторах: «Слава вам, слава».