20 октября 1919 года Орел был оставлен нашими войсками, а мы получили приказ отходить на Курск и затем по Северо-Донецкой железной дороге на ст. Полтава. Насколько медленно мы шли на Стишь, так теперь казалось, что мы мчимся – на Курске приняли снова наши большие паровозы с полным запасом угля; хозяйственная часть уже укатила на юг. Страшная снежная буря мешала продвижению на перегоне Курск – Льгов, шли точно ощупью… Потом по Северо-Донецкой снега было мало, но очень морозно. Эта дорога самая новая, законченная перед самой Великой войной 1914 года – четыре колеи: две – пассажирское сообщение, две – товарное для доставки угля из Донецкого бассейна и товаров с юга в центр России, к Москве и к Балтийскому морю. Станции новые, обширные, здания прекрасно оборудованы, склады были полны всяких материалов, мешков с продуктами, ссыпанного зерна.

За это короткое время моего пребывания в железнодорожной роте подружился я с Алешей Воропаем и Шурой Муратовым, всюду мы были вместе. Но станция Суджа для нашей троицы оказалась трагической – Шуру сдал в санитарный поезд, у него начинался тиф по всем признакам – ушел поезд, и я больше Шуру никогда не встретил! Отступление, видимо, действует развращающе на всех, даже на такую воинскую часть, как наша, – ведь мы жили с комфортом, все было, кормили нас хорошо, даже что-то платили – не помню сколько! Но Петя смеялся, что я получил свое первое солдатское жалованье, несмотря на то что мы были обеспечены всем, на станции Суджа я собственными глазами видел, как наши солдаты грабили склад – таскали длинные мешки с луком и складывали их на крышах вагонов! Я был совершенно потрясен, когда увидел Алешу Воропая с такой ношей среди бела дня.

– К чему тебе это?

– Ты еще молодой, ничего не понимаешь! – было ответом, но дружба наша на этом оборвалась.

Тащили все во главе с нашим взводным. На станции Тотня была рота вызвана на поверку, – давно уже не было ни поверок, ни молитв. Капитан Кирсанов обошел фронт мрачный и нервный – все ждали грозы. Остановился против наших двух взводов и дежурному офицеру отдал приказ под его личную ответственность:

– Послать наряд и в течение десяти минут сбросить всю эту дрянь с вагонов. Если повторится что-либо подобное – застрелю сам!

И ушел: вероятно, в течение пяти минут все мешки с луком были сброшены!

Мы шли в Полтаву. Мерно стучали колеса, эта музыка мне запомнилась на всю жизнь!

Полтава – все в снегу, все бело, так чистенько! Мороз… Состав роты вытянулся на третьем пути; нас утром вызвали на поверку с церемонией, впервые после похода под Орел. Бодро спели молитву. Командир роты капитан Кирсанов с дежурным офицером обошел фронт – длинным был фронт роты, тут были не только все взводы, но и отделение головного участка со всеми «комендантами», уже вернувшимися в роту после отступления. Затем было сделано перестроение: головной участок занял место у стен вокзала, а командир остался внутри, между обоими частями – все это на первом широком перроне Полтавского вокзала. Командир был мрачен, но первые его слова укрепили обычное к нему доверие – поблагодарил роту за тяжелую службу, что мы прошли последними на участке между Курском и Льговом. Против нас была и природа, и красные… Затем объявил приказ о выделении из роты броневспомогателя «Желбат-2» под командованием поручика Петра Иванченко, команда будет им сформирована к полудню завтрашнего дня, бронеплощадку и паровоз типа «ОВ» принять в депо, теплушки, оборудованные для жилья, принять от коменданта станции. Броневспомогатель «Желбат-2» будет исполнять распоряжения начальника головного участка, а в случае необходимости – начальника соответствующей бронегруппы, как броневспомогатель и как легкий бронепоезд, имея на вооружении восемь тяжелых пулеметов. Сказал, что надеется увидеть хорошую работу. С Богом! «Рады стараться, г-н капитан!» – рванули наши взводы в ту тишину морозного утра, в ту тишину, покуда слушали приказ. «Разойдись!» И все кругом зашумело…

Когда мы ночью проходили тот участок пути, что сказал командир, что «мы прошли последними», – уже снегу было столько, что щиты ограждения скрывались в нем, снегу было много и на полотне – после нас снег завалил полотно, – больше никто не прошел, а кто и прошел, то застрял у виадуков у Льгова, которые были взорваны нашей пехотой без координации и распоряжения «начальства» – соначальника военных сообщений, пехотное начальство боялось встретить на этом участке советские бронепоезда, но прежде, чем те могли прийти, угробили наши четыре бронепоезда в снегу у виадуков. Три на нашей линии Курск – Льгов, четвертый на линии Льгов – Брянск – «Генерал Корнилов», «Офицер», «Иоанн Калита» и «Генерал Дроздовский». Команды ушли пешим порядком. Фронт там и замерз.

Зима, Полтава… Рота ушла на ст. Харьков – Южная, а мы стоим здесь в тупике, на формировании, в ожидании распоряжений… Теперь наш поезд состоит из двух частей – базы и боевой части, но сейчас это один состав (то есть поезд): впереди две контрольные площадки – шпалы, рельсы и все необходимое для починки пути на них; затем бронеплощадки, так называемый «гроб» – длинная, вероятно сделанная из угольной площадки с высокими железными стенками и железным перекрытием. На обе стороны по четыре амбразуры для пулеметов; на обоих концах площадки входные, в дверях тоже амбразуры. Пулеметы «виккерс» 4 на треногах, 3 «максим» на колесах и 1 «кольт» на треноге. Патроны в ящиках тут же рядом; свободного места мало. Снаружи на защитного цвета стенке красуется щиток «Желбат-2» на колесе со скрещенными ружьями. За бронеплощадкой паровоз типа «ОВ», за ним вагон с боеприпасами и всякой взрывчаткой; за ним пустая платформа, где был погружен паровой копер – кран (который мы никогда не смонтировали), вторая платформа – шпалы, рельсы, этим кончался боевой состав; дальше шли вагоны нашей базы: жилые теплушки, склады, кухня. Для путевой команды был большой вагон-пульман – 15 солдат со взводным из старых железнодорожников. Боевой состав обслуживался исключительно добровольцами. Поначалу я был электриком – положил по всем вагонам провода с патронами для ламп, но своей электростанции у нас не было – но был «Крючок», который набрасывался на сеть чьей-либо базы, тогда у нас было много света!

В теплушках жило восемь человек на двойных койках, одна над другой, два стола и посредине печь чугунная. Комплект нашей еще «полтавской» теплушки был на восемь человек, все харьковские – технологи, но нас было всего семь: Е. Ведерников, Трапезников, Нашиванко – ученый лесовод, Петр Калмыков, механик, я, один поляк, фамилию которого не помню, так же как того седьмого, который «потерялся» у Харькова. Подо мной было место свободно и с другой стороны тоже, так что стол нашей стороны практически был общим и жизнь вагона в пути проходила тут. Двери вагона на обе стороны – узкие, и лестничка железная, полное удобство! Я дружил с Е. Ведерниковым, он был на верхней койке моей половины – мы оба над столом, и оба в карты не играли, у обоих было окошко рядом – рамы этого окошка были покрыты инеем по утрам, покуда печка не разгорится хорошенько. Было нас человек сорок, фельдфебелем был кубанский казак из инженерной роты.

Командир, Петр Иванченко, и его помощник поручик Кутепов (он пришел к нам значительно позже; будто бы племянник генерала) жили в теплушке, разделенной пополам; там же в половине вагона была канцелярия, штаб. После ухода роты мы еще простояли несколько дней в Полтаве, можно сказать, жили беззаботно.

Полтава. Пошел однажды в город – я же должен был видеть кадетский корпус. Ведь тут учились с малых лет и папа, и дядя Вася, здесь дедушка Саша Мудрый был инспектором классов; сюда меня трехмесячного привезла мама, чтобы внука-крестника показать… Здесь был экономом полковник Петров, которого я встретил уже в Буэнос-Айресе, который знал и Юру, и Васю, помнил прекрасно Александра Васильевича – деда… Все закрыто, все в снегу, громадный парк позади здания… Морозно, ни души на улицах.

Благоденствие наше было нарушено – приказ из роты: идти на Харьков – Южную. Есть! Уже был поздний вечер, поужинали и покатили. Привычно стучат колеса, хорошо спится под их музыку, только пустой «гроб» тарахтит, но и там наполовину спали… Вдруг – под колесами рвутся петарды, с одной стороны и с другой… Стоп! Подкатили к ближайшей будке сторожа. «Жел-бат-2 – приказ Нач-Во-Со[158] – принять немедленно станцию Харьков-Мерефа», – по телефону нам лаконично передали. Есть Мерефа!

Наутро мы были в Мерефе – это товарная станция Харькова – громадная станция, все забито поездами, свободен только один путь, что у перрона! С трудом вкатили наш поезд в тупик, что у станции. Командир (Петя) пошел «принимать» станцию, но оказалось, что мы как распорядительная сила в помощь коменданту специально для отправки поездов на юг, и Петр получил полномочия – все рвутся на юг! Но: 1) санитарные летучки и беженцы, 2) поезда, груженные зерном, 3) поезда – базы воинских частей – эти рвутся вперед! 4) воинские части.

Контроль «излишних» вагонов, прицепленных к поездам: зерно и продукты отцепить и посылать с поездами – зерно. Беспощадно, под угрозой пулеметов! Тут мы узнали, что 27 ноября 1919 года генерал П.Н. Врангель принял главнокомандование армией – «на откате»! Нач-Во-Со в непосредственном распоряжении штаба, и первое распоряжение – порядок на железной дороге! Вот мы потому и прибыли в Мерефу. Приказ был принят с большим облегчением и надеждой на то, что в руках Врангеля и отступление пройдет благополучно. Команда наша в этом отношении очень благонадежна была и, имея приказ и полномочия широкие, подтянула всех торопящихся на юг, поотбирали вагоны зерна и всякого добра в вагонах, перебрасывали их к зерновым поездам. И только в одном случае был большой скандал – база бронепоезда «Волк» имела 11 вагонов, главным образом груженные зерном, – это же откровенный грабеж! Пришлось на выходных стрелках поставить пулемет для острастки – хотели сами уйти, вне очереди. Подошла боевая часть «Волка» – хотели идти вместе с базой! Нет, – но тут пришлось просто испросить приказ свыше – «Волк» уйдет последним! Но они нам впоследствии отплатили – не забыли! Страшные впечатления оставляли поезда с беженцами, перегруженные донельзя, женщины, дети – зачастую откровенное хамство со стороны солдат и торговцев продуктами питания, но все же эти эксцессы были как исключение. Все было тяжело в этих условиях. В течение двух дней мы разгрузили Мерефу, был слух, что нам грозит та же «работа» на станции Лебедин, но нас послали на Лозовую. Стучали привычно колеса, мы отсыпались…

Лозовая – громадная станция Южных Донецких дорог. «Людской материал» уже прошел, стояли бесконечные поезда – с чем? Приходилось открывать и разделять отправку на юг. В тупике перед станцией стоят четыре вагона – мы давно видели! Что там – открывать! Полно человеческих трупов! – хвост санитарной летучки – тифозные! Паровоз вытолкали на запасные пути и там сожгли…

Лозовая – для меня была трагическая страница жизни! Петя заболел тифом: большая температура, часто бредил. Пришлось устроить его в санитарную летучку – куда он попадет? Ушла летучка. Петя в последний момент мне успел передать конверт из полевой книжки. «Это передай Зое Романовне!» Я его передал маме в мае 1926 года в Варшаве. Вместо Пети к нам прислали поручика Окишева, мы его прежде не знали, но легко с ним сжились.

Неожиданно условные тревожные гудки нашего паровоза слышим – спешно возвращаемся на поезд; подождали, чтобы кто-либо не остался. И уже опять стучат колеса, поют свою песенку – приказ: «Спешно на станцию Волноваха, принять позицию как легкий бронепоезд!»… Это далеко, почти Донецкий бассейн… В подчинение соответствующей бронегруппы. Шли всю ночь, спали. Наутро вкатили на маленькую станцию, четыре пути – название не помню, но впечатление незабываемое: сплошь вагоны-ледники, белые, всюду охрана – что же это? Оказывается, «харьковская тюрьма эвакуируется»! Сплошь тифозные, трупы, грязь!.. Прошли на выходные стрелки, чтобы не стоять около этих составов. Командир на станции выяснял обстановку, коменданта не было уже, а железнодорожники чистосердечно и доброжелательно нам сообщили, что дальше нам идти на Волноваху нет возможности: следующий перегон уже два дня тому назад перешел к красным, что мы практически уже в тылу у них.

«Беги на поезд – поднять полный наряд и перейти на западные выходные стрелки. Попробую связаться с Лозовой по телефону». Опрометью я помчался на поезд; через полчаса вернулся командир – получил новый приказ: «Спешно – станция Синельниково, ждать распоряжений». Это значило вернуться на Лозовую и идти дальше на юг. Боевая смена в площадке, тревожно, кругом бесконечная степь под покровом снега, ковыль под ветром склоняется. Идем полным ходом. Лежу на койке у своего окна, и горизонта в степи не видно, все сливается с небом одноцветно. Настроение поганое. На первом же разъезде проделали маневры и перекинули паровоз и бронеплощадку вперед. И несемся дальше – чтобы прийти на Лозовую раньше, чем красные!.. Удалось; эта громадная станция была полупустая. Сопровождал командира на станцию. Он связался с Нач-Во-Со: «Хорошо, что добрались, позади никаких войск нет, красные в трех перегонах, снять коменданта ст. Лозовая, следовать на Синельниково».

Перекинули бронеплощадку в хвост поезда – на случай, если нас догоняли бы! – приняли коменданта со скромным скарбом и помчались на юг. У одной сторожевой будки встретили пехотную заставу, дальше в глубокой выемке притаился бронепоезд – крючком подвесив свой провод телефона на нижний, что бежит между столбами, – этот связывает смежные станции. Взаимно откозыряли – и пошли дальше. На станции другой бронепоезд. Как обычно, командир зашел к коменданту – это уже был офицер нашей роты, по телефону получил подтверждение приказа. И покатили мы дальше. Помню, где-то в пути нас «остановила петардами будка» – телефон, застава пехотная. Приказ: «Выждать впредь до распоряжения!» Оказывается, ожидали прорыв красной кавалерии. Было неуютно – лежали мы в дозоре – на всякий случай! – дул ветер со степи. Ночь. Так простояли часа два, пока пришел «отбой» по телефону. Покатили дальше. Тут поблизости батька Махно в своей области, можно ждать всякой неожиданности, вплоть до взрыва пути. Идем с осторожностью! И мне приходилось иногда сидеть на контрольной площадке впереди поезда в гнезде из шпал, чтобы наблюдать за полотном – там все были «прямые» бесконечные… далеко видно. Пошли перелески, местность холмистая, живописная, тут снегу еще не было. Где-то вправо за буграми должен быть Днепр, но далеко. Синельниково – большая узловая станция. Еще много зерновых составов, и отправляли их почти «впритык» на юг. Нам приказ «без задержки» на ст. Мелитополь! Весь длинный перегон мы проделали ночью, так что никаких впечатлений, как «скорым поездом» шли, спали! Прошли Александровск, что на Днепре, и все «по левому пути» – он свободен, по «правому» зерно в Крым идет. На Синельниково к нам прикомандировали второго офицера – поручик Кутепов, а комендант из Лозовой там остался – отоспался у нас. Рано утром однажды проснулись на ст. Федоровка – один перегон до Мелитополя, там штаб Нач-Во-Со. Неподалеку от станции город. Кругом немецкие колонии, немецкие названия их – вижу по карте. Потихоньку втянулись на станцию – на предпоследний путь. Масса путей – до вокзала далеко. И все стоит зерно! На юг! Штаб Нач-Во-Со, поезд в тупике у вокзала; сопровождал туда командира поезда. Уже знаем, что нам приказ: «В Крым, ст. Джанкой» – ожидаем «путевую», то есть час отъезда. Тут стояли два дня, даже в город ходили. Много садов. Провинция. Когда бродили по городу, то чувствовали, видели, слышали – как люди живут своей жизнью, нормальной своей жизнью, помимо нас. Или мы живем, двигаемся, переезжаем с места на место вне их интересов, вне их жизни!

И вот мы уже в Таврии, а давно ли были под Орлом. И приказ: «В Крым!» Там вправо от Орла было начало отката на юг, на стыке марковцев и казачьих частей – ушли казаки домой! Красные обрушились на марковцев и смяли их; не было никакого заслона позади их, кроме того, там не так давно прошел так называемый «Казачий рейд» еще по тылам красных, но пострадало местное население. Результатом было то, что нашим не то что помочь – воды не хотели давать. Были точно мертвые села – мы не видели этого, мы на рельсах, а пехота – марковцы были потом в этом районе. Такой обстановкой дух не поднимешь – и бросили их, ушли домой! А марковцев почти не стало! И вот мы здесь в Таврии, Мелитополе.

И кто знал, что Мелитополь врежется в память. Уж мы знали, что завтра уходим на рассвете по левому пути, от станции к станции, когда путь свободен; по правому пути идет зерно.

Этой ночью наш вагон был в дежурстве; после полуночи несли охрану снаружи Нашиванко и я, он со стороны вокзала, а я между нашим поездом и зерновым составом на последнем пути. Какой-то вагон был там. Стал падать снег, так тихо, волшебно! Вспомнилась роща за Корпусом, на лыжах и тихий снегопад… Красота!

Что-то показалось странное у конца нашего поезда, пошел туда по снегу, и не слышно. На другой стороне «зернового» какая-то возня, взглянул под вагон – стоят четыре телеги, две уже загружены мешками, одна у вагона, и грузят в нее прямо из вагона, четвертая пустая, в очереди. Пролез я под соседним вагоном на ту сторону, вижу четырех мужиков – очень заняты, торопятся! Щелкнул затвором. «Стой, руки вверх, стрелять буду!» Видимо, не ожидали такого афронта, замерли… А что я с ними четверыми сделаю, если захотят, сомнут меня – но, видимо, не решились, кому-то в брюхо пошла бы пуля! Вызвать наряд – дал выстрел в воздух! Через минуту уже тут был Нашиванко, затем все дежурство – десять человек! И командир пришел – я ему доложил по форме, что было, почему стрелял – мужики в плач:

– Родимый, так мы же не крадем, мы деньги платили! Все по совести!

– Кому платили? – рычит Окишев. – Грузи все обратно в вагон, потом говорить будем.

И вынул наган для острастки. В два счета все мешки были в вагоне, поработали мужики. Закрыли двери вагона.

– А кто пломбу сорвал? – спрашивает поручик Окишев, уже успокоившись.

– Он и пломбу снял, кто деньги брал.

– Кто такой? Откуда он?

– Сказал, что тут он старшой, что рядом стоит! Покуда грузили две подводы, что уже ушли, – он тут был.

– Каков был – говори, и отпущу вас.

– Должно быть, казак, повыше вас будет, усищи во какие!

– Пошел отсюда, Бога благодарите, что не расстрелял тут вас всех!

Видимо, кони поняли, в чем дело, – понеслись в темпе.

– Ребята – три минуты – окружите поезд, если он побежит – стрелять без жалости.

Командир взял с собою двоих и направился прямо к вагону, где был наш фельдфебель, кубанец, прежде инженерной роты кубанского войска. Командир с наганом в руке вошел в вагон, что были с ним, остались на площадке. Мы с Нашиванко, как положено, были каждый на своей стороне вагона – потому все слышали дословно. Там жило семеро, все были пьяны вдребезги. Половина уже спала. Кубанец, как нипочем, по форме приветствовал командира.

– Собирай вещи в мешок, ты арестован за продажу пшеницы – ты знаешь, что тебя ждет. Передаю тебя коменданту станции.

– Господин поручик, так что мы поделились поровну.

– С кем ты делился? – взревел Окишев и обложил его по-солдатски.

– Так что, поручик Кутепов знал, только просил, чтоб все шито-крыто было и быстро!

– Выходи! Скотина!

Назначил четырех.

– Ведите на первый перрон и там меня ждите! Побежит – стрелять.

Под винтовками наперевес пошел кубанец. Приказал вагон запереть на замок.

– Утром – в наряд, чтоб чисто в вагоне было!

Командир всех отпустил, а сам отправился в свой вагон, где во второй половине жил Кутепов (офицеры, их было два, жили тоже в теплушке, но с большим удобством, чем мы). Что там говорили, мы не слышали, но через пять минут командир вышел, за ним поручик Кутепов с чемоданом. Только было слышно, что Кутепов сказал Окишеву:

– Ведь я племянник генерала!

– Это надо было думать раньше, объясняться будете у коменданта! – оборвал наш командир.

Обоих сдал командир коменданту станции под расписку и оповестил Нач-Во-Со о случившемся.

В шесть утра мы сдали дежурство, через полчаса полным ходом шли на юг. Наш вагон спал вплоть до остановки. Все было в прошлом; а вправо в степи было знаменитое имение Фальцфейна, по свежему снегу, по траве бродили громадные дрофы, поезд их не беспокоил – сколько их проходило тут; и ярко освещенные «курьерские» проносились тут на Южный берег Крыма. Мелькали станции одна за другой. Вот Чонгар – затем мост через Сиваш, станция Та-ганаш и к вечеру Джанкой. Подкатили на соседний путь с составом нашей 1-й роты: перекинув крючок на провода роты – и мы осветились ярким светом. Мы в Крыму!

Джанкой. Январь 1920 года. На первом пути – штабной поезд: много синих вагонов «первого класса», два салона видно. Вечером все залито светом. Строгая охрана: это поезд генерала Слащева-Крымского. Эту приставку он получил за оборону Крыма, все было в его руках – кто мог, тот уходил отсюда со своим составом в глубь Крыма – тут было очень строго. Если кого-нибудь захлопали без разрешения в городе – наверняка отсиживали на «губе». Строго преследовалась спекуляция – однажды в городе было повешено десять солдат, висели два дня на площади!

Составы с зерном прошли на Феодосию и на Симферополь – здесь оставались только воинские эшелоны. Шла реорганизация воинских частей. Наша 1-я рота «Желбат-2» стояла тут. Наш поезд «сократили»: половину персонала перевели в роту и в штаб батальона – все из моего вагона ушли, но к нам влили более молодое «пополнение» во главе с Алексеем Воропаем – мы оба были рады снова встретиться! Компания подобралась очень хорошая, многих фамилий сейчас уже не помню, жили мы дружно и, главное, радовались тому, что нас все же от роты отделили – и послали на станцию Таганаш. База – то есть один пульман, четыре теплушки, вагон-кухня и вагон-склад – оставалась на станции, а боевой состав, то есть бронеплощадка, вагон-склад, паровоз и четыре контрольные платформы – каждую ночь выходил на позицию у моста через Сиваши или на станцию Чонгар – она была в то время головной, покуда еще шли эшелоны из Мелитополя. Каждую ночь выходила одна смена – 10 человек, другая отдыхала в базе; там же была и путевая команда из 20 человек. Покуда мы были при роте – питание шло из одной кухни – шрапнель (перловая каша), камса, такая мелкая рыбешка соленая, гнусное питание! На Таганаше наш хозяйственный каптер завел знакомство в поселке – и кормил нас хорошо. Днем на позицию приходил бронепоезд «Волк» – «знакомый» нам по Лозовой. Он ходил и до Ново-Алексеевки, покуда не закрыли в Крыму. Поручик Окишев обычно не выезжал с нами, покуда еще было движение с севера: телефон нас связывал с базой. Стоянки у моста были не тяжелы – тепло было в бронеплощадке тем, кто не нес службу снаружи: трое, по очереди – всегда были снаружи: двое впереди и один на паровозе: вахту стояли по два часа. Сменишься – и отогреваешься в площадке, и засыпаешь мгновенно! Одеты мы были хорошо, наружу в полушубках, в валенках, папахи…

…Еще мы стояли на ст. Чонгар, на выходных стрелках на север, когда прибежал вестовой от коменданта – предупредить, что он ночью уходит с нами и что к полночи на паровозе подъедет командир. Это значило, что красные приближаются с севера. Поручик Окишев вызвал Воропая и меня – быть готовыми взорвать мост, сообщил, что заряды уже заложены раньше, надо найти там провода и включить «машинку». Когда поезд перейдет на крымскую сторону – ждать приказа. Мы спустились под мост, проверили заряды, нашли провода, по ним вышли на наш берег и поставили в кустах «машинку». После полуночи наш поезд прошел над нами – там высокая дамба к мосту – и стал на обычную стоянку у сторожки, там телефон. Ждем… дважды зажегся фонарь и еще раз – «огонь». Резко опустили рукоятку «машинки», взрыв – сыпятся всякие осколки вокруг. Мост взлетел и тяжело грохнул в ночь. Мы отрезаны от континента…

Командир откозырял нам и ушел на своем паровозе вместе с последним комендантом. Сегодня мы не несем наряда снаружи, намерзлись в снегу. Спим – и еще раз взрыв моста – во сне…

На рассвете подошел «Волк» по другому пути. Мы потихоньку «снялись» и пошли на базу в Таганаш. У сторожки, как всегда, нас провожала застава Самурского полка славной 34-й дивизии[159] генерала Ангуладзе[160], которая вынесла на себе всю оборону Сиваша, что у Чонгарского моста.

Таганаш. Это тоже эпопея: как в калейдоскопе, громоздятся воспоминания, даже даты уже не помню теперь, общий фон – снег, все бело, много снега! Морозно. И теперь, когда мы «закрыты» в Крыму – не каждый день выходим на позицию к мосту, – нам даны иные задачи: и постоянного, и спешного характера. И так было лучше – мы были дружны, были подтянуты, мы были заняты работой… А ведь когда у каждого в душе сознание, что нас приперли к морю, в Крым – рефлекс был разный: много было труда привести воинские части в надлежащий вид, удержать дисциплину, сократить эксцессы; было всего достаточно… кормили плохо – «шрапнель» да камса! На выходных стрелках на север, пройдя Таганаш, сколько раз мы видели одноколейный путь влево; была глубокая выемка, и не было видно, что было там, дальше…

Однажды утром – уже все было налажено вплоть до утренней и вечерней молитвы; как пели – бодро и истово! – обычная церемония поверки, рапорт командиру, наряды – и бывало «разойдись!». А тут командир задержал эту команду, готовую в устах фельдфебеля.

– Начиная с завтрашнего дня команда «Желбат-2» принимает постройку железной дороги Джанкой-Перекоп, как технический персонал 1-й роты «Желбата». Командир роты совершенно уверен в быстром ходе работы.

Затем следовали детали: час отъезда, без оружия, взять с собой котелки, ложку и т. д. – что само собою разумеется; что обед на месте работ, уже на базе; что «рабочая сила» придет из Джанкоя, так же как и материал; что мы станем старшинами рабочих групп; что работа уже начата раньше и планировка сделана.

– Воропай, Липеровский – головная группа: открыть пикеты, наладить укладку шпал и рельс…

Шли все остальные работы и определение старшин к ним… Тут нам вспомнились уроки нашего первого командира поручика П. Ивашкевича о постройке пути, что он нам читал у Нежина… Так вот почему на третьем пути стоит длиннющий поезд со шпалами и рельсами! Еще было совсем темновато, когда паровоз «ОВ» потащил недлинный поезд товарных вагонов по тому самому пути, что уходил влево. Прошли выемку – и перед нами открылась широкая степь – все бело, снег! Поезд идет очень осторожно! Гора шпал, рельсы, инструменты. «Выходи!» Оказывается, с нами сюда прибыл инженер, который ведает работой. По списку вызывает старшин, кратко объясняет, что делать. Первыми головная группа – вручили нам красно-белые трасирки, дали еще двух солдат – и мы первыми ушли в степь – искать пикеты: все в глубоком снегу! Пикет – столб с номером – каждые 25 саженей на прямой, и чаще, в зависимости от рельефа местности. За нами обрисовалась линия оси полотна! Интересно! В полдень свисток паровоза нас звал на обед. «Шрапнель» и камса, но если хочешь добавки – пожалуйста! И целый хлеб. Не ахти как, но сытно! «Рабочей силы» сегодня не много – грузили шпалы на платформы. «Рабочая сила» прислана со ст. Джанкой из стоящих там воинских эшелонов – обед будет только там, на работе! От начальников наших узнали, что наша 1-я рота «Желбата» ушла в Симферополь, что завтра тут много будет «рабочей силы»; потому мы готовили головной участок в пикетаже. После обеда мы с Алексеем дошли с пикетажем до «имения» – не помню названия. Тут должен быть «рабочий» разъезд; наметили место стрелок и крестовин – на это уже были чертежи и пикеты.

Как мы доехали вечером на базу – не помню: мы спали как убитые; поужинали на базе и спали до ранней побудки завтра. И снова выезжали на постройку. «Рабочей силы» был просто муравейник – так что снег оказывался утоптанным у возникающего полотна дороги. Сначала, конечно, были большие затруднения, ведь люди совершенно не знакомы с этой работой. Но все наладилось – так что дня через четыре уже в группах объявились помощники нам, и работа шла успешно.

По обозначенной линии между пикетами одна группа клала шпалы – целая цепь людей несли шпалы на плечах! За ними шли рельсы. Это была самая тяжелая работа – но было холодно, мороз – если не работал, тогда мерз. Рельсы «пришивались» сначала только двумя костылями, только чтобы закрепить; группа позади выравнивала по шаблону и «шила» как положено каждую шпалу с железными подкладками, соединяла на четыре болта. И затем – уже паровоз поезд с материалом подталкивал вперед и вперед. И это все просто на утрамбованном снегу! Пустым составом нас увозил на базу, остальных в Джанкой. Не помню, чтобы поезд сошел с рельс! Это был муравейник – гудел всякими голосами, вплоть до многоэтажной брани – но работа двигалась! Работа уже шла автоматически, потому что выделились группы на каждую отрасль. А те, кто прибывал как «новые» силы, шли на разгрузку-погрузку. Кто только не перебывал здесь! Даже появились «представители» из базы бронепоезда «Волк» – никого не миновала эта работа. И как новым – им пришлось нести рельсы на головной участок – так в своих кубанках с гиканьем, и криком, и матом, конечно. Потом из них образовалась хорошая команда забивать костыли – играючи гнали их в шпалы!

Уже было почти к отъезду – смотрю, среди казаков с «Волка» такая знакомая мне фигура, тоже смуглый, но это не ему эта работа – это вижу: «Дядя Боря – так это же ты!» – «Володя!» Положили рельсу казаки – и замерли, а мы обнимались. Очень встреча их растрогала – сейчас же водкой потчевали – она у них всегда была. Возвращались в поезде мы с дядей Борей вместе, не спали.

Дядя Боря – мамин старший брат. Гимназию в Варшаве окончил с золотой медалью и затем в Петербурге Горный институт тоже с золотой медалью. Мы с ним встречались в Кошелевке у бабушки. Служил в Донском бассейне директором шахты в Рутченко, прежде был в Юзовке. Он пережил революцию на шахте, а затем, когда пришла Добровольческая армия, то он записался добровольцем-вольноопределяющимся и поскольку чина офицерского не имел, то был послан сюда на работу. Мы виделись только два дня – и их неожиданно «сняли» со ст. Джанкой и перевели по линии на Феодосию. Но и мы не остались на месте. Это было в конце января 1920 года. В полдень чины нашей команды получили приказ спешно вернуться на базу – работа уже могла идти с успехом с выученным персоналом.

Наш командир поручик Окишев вызвал Воропая и меня и отдал приказ: «Спешно и секретно подготовить боевую часть к отъезду на юг, рано утром завтра». База останется на Таганаше; вообще об отъезде, как таковом, может знать только боевая команда, которая уже ночует на боевом составе. Комендант станции знал об этом приказе, так что мы без задержки произвели маневры, поставив бронеплощадку на юг, как исключение теплушка командира шла с нами, за паровозом, за нею склад и задние контрольные площадки. Команда 12 человек, спали одетыми, конечно; как всегда, внешняя служба снаружи. Перед шестью утра командира вызвали к телефону. «Отход в шесть, никого не будить! – распорядился поручик Окишев. – Ст. Джанкой проходили без остановки, путевую и приказ принять с мачты!» Мачта – это столб с приспособлением для передачи «жезла с путевой» для курьерских поездов, которые тут ходили прежде. Для скорости и ради секрета нам приказ был передан этим способом. Приказ был короток: «Занять участок ст. Курман-Кемельчи – мост реки Салгир». Сначала была степь, а потом предгорье крымских гор. Станция у подножия гор, очень живописно кругом. У коменданта наш командир получил разъяснительный приказ: «Охранять железнодорожное полотно, станцию и, главное, мост через реку от возможного нападения повстанцев, возглавляемых капитаном Орловым». Выставили охранение у моста, оставался я там, а поезд гулял потихоньку туда и сюда. Был полный покой, так мы простояли там два дня. Получили приказ: «Отбой, вернуться на базу». Всю дорогу спокойно спали. Получили три дня отдыха. Потом вернулись на работу на постройку дороги Джанкой – Перекоп. Все это время там работала наша команда пути.

На постройку мы не вернулись – калейдоскоп повернулся иначе! Только кончился наш отдых – затребовали половину нашей путевой команды спешно на базу. Нас «спешили», после полуночи все были погружены в сани, и весь длинный обоз вышел за поселок. Куда мы идем, никто сейчас не знал; на вооружении были винтовки и четыре пулемета «льюис» из комендатуры станции. Кругом была монотонная степь под покровом снега, даже удалось спать в санях. Даже время как-то потерялось – какое-то небольшое поселение, там нас кормили, распределили по хатам. Охранение ушло вперед, куда – не знаю, всюду бело! Но по хатам-то нам рассказали, что было: тут была застава из казаков, впереди Арабатская стрелка, отмель в Азовском море. Казаки пошли «домой», говорят, что увели с собою генерала Ревишина; ушли все заставы, что стояли против Арабатской стрелки. Тогда стала понятна та спешка нашей отправки сюда! Посидели мы и в «окопах» совсем у замерзшего моря. Была полная тишина вокруг! Потом опять поехали, и через два дня нас сняли, сказали, что нас сменили, – не видели мы никого. Мне кажется, что только один из всей команды был очень доволен – это наш хозяйственный каптер: говорит, ему удалось заказать «жратву» в обоих поселках – приближалась Пасха! А он у нас «дальновидный» был!

Много, много лет спустя в журнале «Морские записки» № 42 я прочел статью лейтенанта Н. Кадесникова[161] о боях канонерской лодки «Терец» у Арабатской стрелки, на подступах к Геническу, в середине февраля 1920 года. «Терец» совершенно вмерз в море, во льды, положение было критическое: красные напирали упорно, неоднократно, пытаясь прорваться в Крым. Тогда стало известно, что казаки-кубанцы ушли с позиции «домой», к красным, захватив с собою и генерала Ревишина. Своим уходом с позиции кубанцы открыли прямой проход на ст. Джанкой, в Крым. Жидкие роты 13-й пехотной дивизии[162] были расположены правее по берегу, а сюда на защиту Арабатской стрелки подвезли нас.

Сопровождал нас унтер-офицер пехотинец. «Братцы, тут за кустами окопы, тут казаки лежали, да подались домой, тут и устраивайтесь. Как рассветет, так увидите, что Арабатская стрелка прямо перед вами. Ну и ждите! Счастливо!» – и ушел. Никаких окопов не видим, снегу больше метра насыпало, и кусты почти завалены. С рассветом действительно мы осмотрелись и устроились – просто в снег закопались, за кустами для пулеметов выбрали удобные позиции. Уже с раннего утра была слышна канонада прямо перед нами – это отбивался «Терец» из последних сил своей команды, и последними снарядами… И отбили все атаки красных… Так мы пролежали в снегу, все на стрелку смотрели и ждали прорыва… Слева Сиваш – Гнилое море, справа замерзшее Азовское море. Всюду бело и абсолютная тишина у нас; только канонада оттуда слышна издалека – и когда смолкла, тогда нас и вернули на базу.

Да, благодаря этой поездке «в окопы» на Пасху был у нас пир горой на базе: сюда в тот поселок, что проезжали – артельщик наш вместе с поваром: не раз заезжали и всякого добра съедобного по знакомству приобрели. Все главным образом «за соль» – это была лучшая валюта. А добыча соли была на другой стороне Сиваша, там, куда мы в дозор вечерами ходили…

На постройку вернулась только путевая команда, а мы стали опять по ночам выезжать к мосту боевым составом; знали, что у Перекопа шли бои, ожидалось, что и здесь красные будут шевелиться. Но на полуострове у станции Чонгар, за мостом, никого не было, мы ходили в разведку. Пусто!

Однажды ночью с нашим командиром приехали офицеры, ходили вниз, где лежала форма моста, – и «остались очень довольны», как нам сказал Окишев. Через пару дней половина путевой команды стала являться к нам с составом платформ, нагруженных балками, шпалами и инструментами. Этот состав по соседнему пути подгоняли к самому мосту. Разгрузка шла в полной тишине и с запрещением курить. С той поры, что сюда гнали материал, нас четверо с легким пулеметом ходили на ту сторону в дозор. И оттуда ничего не было слышно, что у нас шла работа; еще до того, что начинало светать, рабочего поезда как не бывало! Днем вся команда спала, а ночью выезжала опять. Мы уже знали, что есть приказ: «Мост на Сиваше восстановить!» И каждую ночь кипела работа; каждую ночь когда мы возвращались из дозора, то видели, что прибавилось. Действительно, «все остались довольны» – Сиваш, как таковой, мелкий, и форма моста чудесно легла на дно так, что просто на форме можно было начинать укладку сначала длинных шестиметровых балок и затем на них поднимать целый ряд клеток из шпал, клетки между собой связывались балками, и все крепилось железными скобами. Кругом уже была яркая зелень, цветы.

Не мешали нам в этой работе, поразительно – красные были на ст. Джилук и дальше на север. Здесь на ст. Чонгар нам было знакомо все – просто как ничья земля! Однажды ночью мы обнаружили там у выходных стрелок три вагона. Осторожно открыли – полно бумаги, газет советских. Утром вернулись на базу – к этому времени уже закончили мост! – только мы собрались, кто-то ворвался к нам в вагон с газетой: «Смотри, твой отец нашелся!» – «Где, что ты?» – «Вот, в газете написано: отряд белых, отступавший из Одессы, пришел к Днестру. Артиллерией командовал полковник Липеровский[163]». – «Ну и…» – «Что дальше? На другом берегу Днестра румыны. Что было дальше?» – «Да, верно, это не сказано, что дальше». Так я узнал, что папа ушел из Одессы. А что было дальше?..

Это я узнал только через два года, и то схематично, не полно; а через пятьдесят лет с лишком мне были написаны все подробности ухода из Одессы папиным адъютантом Ник. Кир. Мациевичем. Уход, переход через Днестр, плен у румын, его благополучный исход и – Белград. Югославия. Затем Польша… В Одессе обещали батарею, да так и не успели организоваться, как пришлось уходить…