Передо мною письмо скончавшегося в Нью-Йорке в январе этого года моего друга Варвары Антоновны Васильевой (рожденной Яловой), удивительной русской женщины, на долю которой выпало совершить «добровольческую» страду Гражданской войны на Юге России в 1918–1920 годах. Я не раз просил ее описать хотя бы в кратких словах то, что ей пришлось испытать и пережить в эти тяжелые годы.
Вот что она мне написала. «Когда красные в январе 1918 года повели наступление на Екатеринодар, то на защиту города стали небольшие военные отряды, составленные главным образом из живших и случайно находившихся в городе офицеров. В ряды этих добровольцев сразу же вступило много гимназистов, реалистов и студентов – местных жителей. Вооружились и те горожане, кто мог держать винтовку. Образовались в нескольких местах фронты, ограниченные ветками железной дороги, ведущими к Екатеринодару, по которым вели наступление большевики.
Начались бои. В город стали привозить раненых. Наш Мариинский женский институт тоже посылал на эти фронты группы своих воспитанниц, руководимых институтским врачом. Там они получали нагруженный ранеными вагон и сопровождали его до Екатеринодара, где затем развозили этих раненых по госпиталям.
Однажды часть моей группы отправилась с ранеными в Екатеринодар, а я с некоторыми моими подругами осталась около других раненых, которых мы должны были отвезти в следующую поездку. Группа наша почему-то долго не возвращалась, и вскоре оказалось, что Екатеринодар занят красными. С этого времени я очутилась в армии, которой суждено было совершить известный Первый Кубанский поход. В этом походе две мои институтские подруги были убиты.
Когда в августе того же года добровольцы Екатеринодар взяли обратно, я вернулась в институт и меня условно приняли в следующий класс, обязав к рождественским каникулам пополнить пропущенное, что я и сделала. На Рождество я поехала в Адлер, где у моих родителей была дача и где они жили в это время.
В окрестностях Адлера было неспокойно. Появились «зеленые», к которым присоединились местные большевики, и все Черноморское побережье оказалось отрезанным от белых армий. Чтобы снова попасть в институт, я совершила тяжелый поход до Туапсе с частями полковника Жуковского и с 1-й Терской казачьей конной батареей, стоявшей до того на грузинской границе и пробившейся сквозь банды «зеленых». В Туапсе мне удалось попасть в поезд с партией наших раненых, среди которых находился мой будущий муж, полковник 1-й Терской конной батареи Васильев[73]. Таким образом я добралась по железной дороге до Екатеринодара. Как потом стало известно, в ночь накануне отхода нашего поезда «зеленые» напали на Туапсе, и весь офицерский состав Терской батареи был ими уничтожен.
Возвратившись в институт, я училась там недолго. Белый фронт рушился, и в начале марта 1920 года началась эвакуация Екатеринодара. Институтское начальство настаивало, чтобы я тоже уходила с белыми. Я была участницей Корниловского похода, и мое присутствие в институте было нежелательно – из-за меня могло бы пострадать институтское начальство, если красные начнут расправу со своими врагами.
Я сделала попытку выйти из трудного положения, обратившись к некоторым моим родственникам, жившим в этом городе, чтобы они, хотя бы на время, приютили меня у себя, но никто из них и слышать не хотел взять меня к себе. Тогда я решила уйти из Екатеринодара, и, не зная в то время никого из начальников воинских частей, остававшихся в городе, я ушла одна.
На железнодорожном мосту через Кубань была страшная давка. На нефтяном заводе «Кубаноль», находившемся по пути к этому мосту, засели большевики и открыли пулеметную стрельбу по медленно продвигавшимся поездам, напиравшим на толпы отступавших. Произошла сумятица, люди падали в реку. Я попала в эту невообразимую кашу… Как я выбралась из нее – лишь Господу Богу известно. Один донской генерал втянул меня к себе на седло и с нагайкой в руке пробил себе дорогу.
Когда я уже была на другой стороне моста, в моей голове возник важный для меня вопрос – куда идти? Надо было принять одно из двух решений: или шагать по шпалам железной дороги до Новороссийска, или уходить в Грузию с Кубанской армией генерала Морозова. Путь в Грузию шел по Черноморскому побережью через Сочи, Туапсе. Недалеко от них находился Адлер, где жили мои родители. Я избрала этот путь и в потоке других беженцев, тянувшихся за отходившими воинскими частями, зашагала к черкесским закубанским аулам. Вскоре я встретила двух знакомых екатеринодарских гимназистов, братьев Колесниковых, и на душе стало легче – я была не одна среди незнакомых мне людей. На другой день, около аула Тохтамукай, меня увидели юнкера Кубанского генерала Алексеева военного училища[74], знавшие меня по Екатеринодару, а также командир одной из сотен этого училища, капитан Константин Константинович Зродловский: одно время он жил в Екатеринодаре в том же доме где жила и я.
В станице Пензенской меня представили командиру юнкерского батальона 1-го Пластунского полка полковнику Зродловскому[75], брату Константина Константиновича. Юнкера Кубанского училища входили третьим батальоном в этот полк, и меня зачислили в 12-ю юнкерскую сотню, в которой в это время не было фельдшера. С этого дня я совершила поход с юнкерами и после тяжелого четырехдневного марша с боями, в тылу красных, по горам и переходя бурные горные речки, наконец, достигла Адлера, где нашла своих родителей.
Между тем наступавшие большевики в половине апреля заняли Сочи. Генерал Морозов, побуждаемый Кубанским атаманом Букретовым, начал переговоры с большевиками. Большая часть кубанцев сдалась большевикам, небольшая группа ушла в горы, а остальные на пароходах были направлены в Крым. Юнкера Кубанского военного училища ушли на пароходе «Бештау» тоже в Крым. Я осталась с родителями жить в городе, где было опаснее, а не на даче.
Первой арестовали мою старшую сестру, после чего казалось, очередь дойдет и до меня. Но я сбежала и вместе с одним кубанским полковником, который скрывался у нас в саду, при помощи знакомого крестьянина-контрабандиста, в дырявой лодке пробрались в Гагры, где уже была территория Грузинской республики.
Здесь я очутилась снова одна и ждала инструкций от моего крестьянина-контрабандиста, который должен был передать мне деньги от ротных. Вскоре он, действительно, возвратился, но принес дурные вести: в нашей даче он никого не нашел, она была пуста и ему передали, что родителей моих увезли неизвестно куда. Я их больше никогда не видела.
Я решила пробраться в Батум, где рассчитывала найти своих родственников. Где пешком, где по железной дороге, а где на случайной подводе, – я добралась, наконец, до Батума. Но родственников там не оказалось, они уже уехали за границу. Я была в отчаянии, стала терять силы и заболела малярией и дизентерией. Семья простого портового рабочего подобрала меня на улице совершенно больной и приютила меня. Эти добрые люди меня вылечили, и я потом еще долго прожила у них. В конце концов, эта же семья устроила меня на какой-то совсем маленькой пароходик, шедший в Крым. Плыли мы по морю очень долго и только на шестнадцатый день нашего путешествия доплыли до Севастополя.
Я начала делать попытки устроиться куда-нибудь в госпиталь сестрою милосердия. Я не была настоящей сестрою милосердия, но по существовавшим тогда правилам все участницы 1-го Кубанского похода, служившие по санитарной части, должны были сдать небольшой экзамен, чтобы они имели право быть зачисленными в штат Красного Креста и служить в армии. Все это я проделала. Но мой первый день в госпитале одного из донских казачьих полков в Севастополе был и последним днем моей службы. «Барышня, уходите, пока не поздно. Мы остаемся здесь. Наши сестры – жены офицеров, и они с мужьями уже на пароходах…» – говорили мне казаки.
Помню, я пришла на опустевшую пристань, где в сумерках виднелись в море силуэты дымящихся и готовых к отходу судов. Помню, что в эти минуты я ни о чем не думала. Неожиданно подошел откуда-то автомобиль, и господин в штатском костюме заговорил со мною на английском языке. Что он говорил – я не понимала. Он приподнял мое лицо за подбородок и ткнул пальцем в сторону моря. Я радостно закивала головой. Я увидала у пристани моторную лодку. В ней было несколько человек, очевидно, как и я, не попавших на пароходы. На этой лодке нас доставили на пароход «Сиам». Как потом выяснилось, незнакомый господин оказался представителем американского Красного Креста. Как было его имя – не знаю, но я его больше никогда не встречала и не видела.
Доплыли до Константинополя, и здесь тридцать бесконечных дней стояния на рейде. Нас почти не кормили. Казалось, что о нас забыли… Иногда к борту подходила лодка и на палубу бросали большие круглые хлеба. А позже – с парохода на пароход, я попала на Лемнос и здесь снова встретилась с Кубанским военным училищем, в рядах которого я совершила незабываемый для меня поход по Черноморскому побережью…»
Такова в кратких словах «добровольческая» одиссея этой русской девушки, переданная мне ею лично в одном из ее писем ко мне. К этому простому и бесхитростному рассказу я хочу добавить только то, чему я был свидетелем, когда Варвара Антоновна служила в моей сотне Кубанского военного училища весною 1920 года в трудных для нас боях на Черноморском побережье.
Помню, в походе, в красном платочке она всегда шла рядом со мною впереди сотни, бодро шагала часто по грязи и никогда не хотела воспользоваться моею лошадью, которую я предлагал ей, хоть на короткое время. Шли мы бодро и весело, с песнями.
Надо сказать, что Варвара Антоновна сразу же завоевала симпатию всех юнкеров, стремившихся наперебой услужить ей. Присутствие ее в сотне вскоре сказалось – юнкера перестали сквернословить. Мы, офицеры, удивлялись – откуда у такой юной девушки взялось столько ума и такта. Однажды на дневке, проверяя свою сотню, расположенную по квартирам, я нашел свой первый взвод в какой-то полуразвалившейся хате. Человек тридцать юнкеров тихо сидели и с большим вниманием слушали какую-то увлекательную сказку, которую она им рассказывала… Когда был праздник Пасхи, то юнкера, приготовляя куличи, преподнесли и ей маленькую пасочку…
Как вела она себя в боевой обстановке, мне лучше всего будет сослаться на тот рапорт, который я подал о представлении ее к Георгиевскому кресту. Этот рапорт, копию которого я ныне привожу здесь, подал я в апреле 1920 года и воспроизвожу этот документ потому, что в нем находятся такие подробности, какие, вероятно, не сохранила бы моя память за давностью лет. Этот рапорт в то же самое время будет и вкладом в материалы по истории Кубанского генерала Алексеева военного училища, с жизнью которого в Добровольческой армии у меня связано много воспоминаний.
«Рапорт. Во время похода Кубанского отряда в ауле Шенджий к вверенной мне сотне присоединилась сестра милосердия Варвара Яловая, оставшаяся не у дел за упразднением формировавшегося в Екатеринодаре 1-го Кубанского перевязочного отряда и не пожелавшая остаться на Кубани при занятии ее большевиками. В станице Пензенской, по докладе моем Вам, как командиру юнкерского батальона об означенной сестре милосердия, с просьбой узаконить ее присутствие при сотне, Вами был отдан приказ о назначении ее санитаром во вверенную мне сотню, ввиду наличия в ней уже сотенного фельдшера.
Начиная от аула Шенджий и вплоть до местечка Лоо, сестра милосердия Варвара Яловая, находясь безотлучно при сотне, совершила весь поход с сотней пешком, ни разу не сев ни на подводу, ни на лошадь. Идя все время во главе сотни с санитарной сумкой через плечо, которую ни за что не хотела никому передать для облегчения ее ноши, она в высшей степени бодро и легко вынесла весь тяжелый поход, служа постоянно юнкерам примером неутомимости, подбадривая их своею энергией, неутомимостью и выносливостью в походной жизни.
Пребывание ее как женщины в сотне влияло очень благотворно на юнкеров; нравственность их повысилась, все относились к ней с глубоким уважением, все берегли и любили ее за постоянную готовность помочь больным юнкерам, за ее доброту и простоту.
Во время движения отряда по Черноморскому побережью, когда батальон юнкеров участвовал в боях с большевиками, сестра Яловая ни на одну минуту не покидала сотню и в бою 3 апреля на реке Псезуапсе она находилась целый день в окопах с 1-м взводом моей сотни, который в течение четырех часов обстреливался действительным пулеметным огнем, причем своим спокойствием и мужеством она влияла в высшей степени успокоительно на всех юнкеров, находившихся на позиции. На следующий день, когда 3-й взвод сотни, находившийся на правом фланге позиции против села Алексеевка, вступил в перестрелку с противником, наступавшим на нашу заставу, и оказался раненным тяжело в ногу командир взвода хорунжий Топчий, сестра Яловая под ружейным и пулеметным огнем наложила ему первую повязку и своим мужеством, присутствием духа и спокойствием ободряла как раненого, так и окружающих юнкеров.
Когда два наши батальона 4 апреля были отрезаны большевиками и пять дней находились у них в тылу, сестра Яловая при всей трудности пути, без дорог, иногда без воды и почти без пищи, а также и совершенно без вещей, кроме бывших на ней, являла собою прекрасный пример выносливости, неутомимости и безропотности, достойный подражания для юнкеров, хотя и сильных духом, но в большинстве слабых физически; когда у сестры Яловой от ее сапог, совершенно износившихся в походе, остались лишь одни переда, к которым веревочками были привязаны остатки подошв, – юнкера, полные изумления к выносливости этой юной девушки и глубокого уважения к сильной духом сестре, из своей среды добыли ей юнкерские ботинки, конечно очень большие на ее ногу, в которых сестра Яловая и вынуждена была продолжать свой путь.
При переправе 7 апреля через реку Шахе, когда в 12 часов дня, на виду у большевиков, отряд бросился в воду для переправы, впереди его, вместе с командиром батальона и сотни, первою вошла в воду и сестра Яловая, которая смело и настойчиво шла вперед, сносимая сильным напором течения холодной воды, увлекая за собою и смелую молодежь, обремененную тяжелым снаряжением и пулеметами с большим запасом патронов к ним, не желавшую отставать от своих офицеров и своей смелой, решительной и прекрасной сестры!
Когда по прибытии юнкерского батальона к своим войскам он был отправлен в местечко Лоо на отдых, я и командир батальона настояли с большим трудом на отправлении сестры Яловой в Адлер к ее родным, дабы она имела возможность пополнить свой костюм, пришедший от похода в такую ветхость, что сестре пришлось сделать юбку из офицерского плаща, сколов его английскими булавками, а также и восстановить свои девичьи силы, крайне подорванные почти двухмесячным тяжелым походом и теми нравственными переживаниями, которые ей пришлось перенести во время боя 1–4 апреля на реке Псезуапсе и в течение пятидневного похода в тылу у большевиков.
Ввиду того, что сестра милосердия Варвара Яловая являла собою за все время похода такой прекрасный, вполне достойный подражания пример настойчивости, выносливости и неутомимости, а также силы воли, присутствия духа, мужества и храбрости во время боя 1–4 апреля, имевший такое благотворное влияние в смысле подражания всех этих выдающихся качеств для юнкеров, я ходатайствую о награждении сестры Варвары Яловой Георгиевским крестом IV степени, вполне ей заслуженным, в дополнение к знаку за Первый Кубанский поход, который у нее уже имеется.
В дополнение к изложенному, для большей выпуклости личности сестры милосердия Варвары Яловой, считаю необходимым добавить, что Варвара Антоновна Яловая – дочь небезызвестного в Екатеринодаре нотариуса, Антона Адамовича Ялового, казачка станицы Петровской, ученица 7-го класса Екатеринодарской войсковой женской гимназии. В 1919 году она, находясь у своих родителей в Адлере и не желая остаться там во власти «зеленых», ушла оттуда вместе с 1-й Терской батареей, с которой и совершила поход по Черноморскому побережью вплоть до Туапсе, выдержав много боев с «зелеными» вместе с батареей, весь состав которой погиб в бою с «зелеными» и красными в Туапсе. Этой участи сестра Яловая избежала только потому, что была командирована в Екатеринодар для сопровождения раненого офицера. Капитан Зродловский».
Мое представление к награде пошло по начальству по всем инстанциям, и сестра милосердия Яловая была награждена Георгиевским крестом.
Я знаю, что во время Гражданской войны было много сестер милосердия – героев. Их судьба сложилась в силу различного рода случайных обстоятельств, может быть, по-иному, но в общих чертах походит на судьбу сестры Яловой. Все они были доблестными участницами тяжелых походов в условиях Гражданской войны, но о сестре Яловой я говорю здесь, повторяю, потому, что хочу внести в материалы по истории Кубанского генерала Алексеева военного училища свидетельство о том, что в боевых рядах училища одно время была эта удивительная русская девушка, кубанская казачка.
Остальную свою жизнь Варвара Антоновна прожила в Нью-Йорке, где, окончив Американскую национальную академию художеств, сделалась известной художницей и была членом общества художников – «Allied Artist». Выйдя замуж за полковника 21-й артиллерийской бригады Васильева, она имела сына, который во время последней войны был убит в 1944 году во Франции. Скончалась Варвара Антоновна в 1967 году. Да будет этот очерк посильной данью ее светлой памяти.