Знакомство состоялось на квартире Буткевича. Феликс, уже говорилось об этом, жил с ним в одном доме и даже в одном подъезде. Внизу вахтёр сидел. Дом не простой.

Пришёл я, как и договаривались, к семи, руководителя фонда ещё не было, продюсер усадил меня на кухне пить чай в компании своей старенькой мамы, ей 92 года. Бодрая, говорливая, сказала, между прочим, что тоже приглашена в сериал, «буду с вами сниматься».

Сын её всё время отлучался кому-то звонить.

Я заметил в квартире большое количество изделий из кожи – коврик у двери, тапки под вешалкой (в виде собачек), кожаные подушки на диване… Даже у мебели на ножках наличествовали кожаные подкладочки, чтобы не царапался пол.

В полвосьмого Буткевич открыл дверь человеку, явившемуся без верхней одежды и в кожаных тапочках (я видел из кухни, как он входил). Оба немедленно последовали в комнату и закрыли за собой дверь, а я ещё несколько минут говорил со своей сочаёвницей (на ней, кстати, был кожаный фартук, наверное, тяжёлый), пока наконец не появился Буткевич и не сказал:

– Час пробил.

Вместе вошли; человек в кожаных тапочках (на мне были такие же) поднялся с кресла, протянул руку и, опередив Буткевича, готового нас познакомить, резко произнёс:

– Феликс.

– Илларионович, – добавил Буткевич.

– Феликс, – повторил Феликс.

Я, естественно, сказал, что я Никита.

Феликс и Буткевич показались мне одного возраста.

– Вот и прекрасно. Общайтесь.

Хозяин вышел из комнаты. А мы, погрузившись в глубокие кресла, посмотрели друг другу в глаза да так и застыли – началась битва в гляделки. Расстояние между нами было метра полтора, не больше. Вызов мне бросил он, а я принял.

Внешность Феликса очень легко описать – достаточно сказать, что он похож на Лаврентия Павловича Берию. Только отсутствовало пенсне.

Одновременно Феликс был похож на одного возрастного актёра из нашего ТЮЗа, образовательные спектакли с которым специально посещала малолетняя шантрапа, чтобы целиться ему на лысую голову лазерной указкой.

Внезапное сострадание к той голове ни в чём не виноватого человека, честно исполнявшего свой профессиональный долг, спроецировалось на эту, на меня глядящую голову, ощущение было столь сильным, что мне померещился даже точечный след от лазерного прицела на гладкой коже этого лба – чуть выше оси моего прямого взгляда…

Мы продолжали глядеть друг другу в глаза, я дал себе установку не только выдержать, но и передюжить самоуверенный взгляд Феликса, и одновременно я не мог освободиться от мысли о том актёре, и в моём восприятии невольно рисовалась неотчётливым пятнышком притягательная для неведомых угроз мнимая цель на лысине Феликса. Он как будто сам почувствовал что-то неладное, потому что неожиданно резко, словно приговорил комара, провёл ладонью по голове, как раз по этому месту, смахнув точку прицела. Я перестал воображать её, а он отвёл глаза, достал платок и высморкался.

– Распознаю` с первого взгляда. Первое впечатление меня никогда не обманывает. Я не ошибся. Да, это так, с вами можно иметь дело.

Я, соглашаясь, опустил глаза.

– Где мы могли встречаться?

– Может, вы видели спектакль со мною?

– Нет, это исключено.

– Новогодние ёлки, массовые мероприятия?

– Вас много.

Вот это да! Давно ли те же слова слышал я от Марьяны?

Или это он имел в виду другое, не меня лично много, а нас – нас много – таких, как я?

Не рассказывал – было время, я подрабатывал Петром Великим на пристани. Это у нас называется «петрить» – навязываться приезжим туристам в образе Петра Первого для совместного фотографирования. Теоретически он мог меня видеть в зелёном камзоле, но вряд ли фотографировался со мной – во всяком случае, об этой странице своей творческой биографии я не стал сообщать.

– Вы меня в сериале видели. В третьей, четвёртой и пятой.

– Полагаете, у меня маразм? Если бы не видел, вы бы тут не сидели. Кстати, почему вас только с третьей задействовали?

– Вопрос не ко мне.

– Это ошибка. Я сказал Роману.

– Он, кажется, внял.

– «Внял»! Богатый язык, – похвалил Феликс. – У вас бывает дежавю?

– Редко.

– Естественно, редко. Если часто, значит, психически нездоров. А вы, несомненно, вменяемы. Я ценю адекватность. Вам Роман уже всё рассказал?

– Полагаю, не всё, но что-то.

– Вот это хороший ответ! Дружище, вас мало ценят. Роман, к сожалению, напортачил. Увлёкся бесцельным сюжетом. А я требую помнить о цели. У нас великая цель. Сериал – только средство. Одно из многих и не самое главное. Далеко не главное. Я полгода провёл в Экваториальной Африке, вот где надо было снимать сериалы. Документальные. Про наши успехи, победы. Не представляете, как им там повезло. Голод, гражданские войны, печень врага – и вдруг долгая жизнь, долгая молодость. Тут говорят, полгода не срок для таких испытаний? А если я вам скажу – по большому секрету! – что испытания идут с начала семидесятых? А сколько, по-вашему, надо испытывать субстрат, когда вы дело имеете с условным бессмертием? Всего-то и требуется политическое решение. И оно будет. У меня поддержка в Государственной Думе. Вы смотрите «Парламентский час»? Рекомендую. Глядите на лица. На манеру говорить, себя проявлять. Следите за изменениями. Не все там стареют. Некоторые – наоборот. Сами поймёте кто. Посмотрите внимательнее… Это мы всё проведём. А дальше – реклама, маркетинг. Вот тут сериал мог бы помочь. Роман! – Он громко позвал. – Сколько я серий обещал оплатить?

Вошел Буткевич.

– Феликс, двенадцать.

– Двенадцать. Дальше – на самоокупаемость. Чтобы не расхолаживались. Деньги – не проблема. Когда ставки такие! Проблема – в расхолаживании. И так везде! И так во всём! Роман, ты не согласен?

– Ну что ты говоришь? Конечно, согласен. Не волнуйся, исправим, скорректируем, переделаем, в конце концов. Никита будет ключевой фигурой, как ты хотел. Автор этим займётся. Она согласна.

Я не знал, что Марьяна согласна.

– Согласна? – спросил.

– Разговаривал утром. Согласна, не спорит. Да ты же сам её убедил. За что, кстати, спасибо. Никита молодец, дар у него убеждения, – обратился Буткевич к Феликсу.

– Предчувствия меня не обманывают, – отозвался Феликс. – А с авторами сам разбирайся, твоя территория. – Потом повернулся ко мне: – Никита, вы мне нравитесь. Ваше спокойствие, безмятежность. И тот жест рукой.

Я показал.

– Отлично! Что надо.

– Мне кажется, он даже слишком спокоен, – сказал Буткевич. – В некотором смысле, скрытен.

– Вот это и ценно!

– Как много, – сказал я, – узнаёшь о себе. – И чтобы опровергнуть их тезис о скрытности, позволил себе откровенность: – Скрытным у нас в семье считается мой брат. А я экстраверт. – Потом добавил: – Актёр.

– Да хоть стриптизёр, – сказал Феликс, – это не отменяет скрытность.

– Возможно. Я иногда никого не играю – так может показаться со стороны. Но это значит, что я скрываю саму игру. Считайте, что я играю Штирлица.

(Вероятно, я пытался играть Тихонова, играющего Штирлица.)

– Вот тебе сериал, а что ты снимаешь? – обратился Феликс к Буткевичу.

– Скрытный-то скрытный, – пробормотал Буткевич, – а потом как шарахнет бутылкой по голове.

– Это Мюллера, что ли? – спросил Феликс.

– Холтоффа, – сказал я.

– О как классику знает! Не помню за что?

Я тоже не помнил.

– А в вас что-то есть от Штрилица. Не пойму только, что именно.

– Так скрытность же! – воскликнул Буткевич. – Ничего, он ещё покажет харизму.

– По обстоятельствам, – сказал Феликс, – по обстоятельствам. Сознайтесь, Никита, вы не верите в нашу затею?

– В то, что получится сериал?

– Выше, выше! Сознайтесь, не верите в наши разработки?

– Ну почему же, – сказал я уклончиво.

Верю, не верю – какая им разница.

– Надо ему показать что-нибудь. Интервью с Маевским… У тебя есть кассета?

– Сразу вот так? Без подготовки?

– Пусть знает.

– Не испугается?

– Да вроде не трус.

В руках Буткевича образовалась кассета.

– Там немного о другом, – сказал Феликс, – но главное вы поймёте – насколько всё это серьёзно. Просто для общего понимания.

Он явно хотел произвести эффект.

Эффект на меня, чтоб не соврать, уже произвёл видак, по крайней мере, своим дизайном (видеомагнитофон, он же видик).

Буткевич открыл дверцу-панель и вставил кассету.

– Профессор Маевский, – сказал Феликс. – Наш мозг. Был. К сожалению, был.

– Катя тоже не с нами, – обронил Буткевич.

– Невелика потеря.

– Как сказать, как сказать…

Седобородый старик в белом халате и невероятно красивая девушка – оба сидели за столиком в помещении, напоминающем школьный кабинет биологии.

– …Условно бессмертных организмов уже выведено достаточно много. Проблема старения в экспериментальном плане в принципе решена, причём на биообразцах вполне себе высокоразвитых, даже на человекообразных, скажу вам по секрету.

– На человекообразных? Кто такой человекообразный биообразец? Подопытная обезьяна?

– Нет, я имею в виду как раз человека, но только бывшего человека. Не стареющего человека.

– А почему не стареющий – бывший?

– Потому что не стареющий, то есть условно бессмертный, – это уже не совсем человек. И чем дольше он будет жить, тем меньше будет напоминать человека.

– А кого он будет напоминать?

– Да кто ж его знает. Лет через двести посмотрим.

– На кого посмотрим?

– Есть на кого.

– Я через двести лет вряд ли посмотрю.

– Это да. Уж я-то точно нет. Но вы молодая, у вас всё впереди. Хотя вам, красавица, я бы пожелал не бессмертия, а естественного старения с традиционным финалом. Старость всё-таки так не оскорбляет красоту, как оскорбляет бессмертие. Уж очень оно безобразно.

– А что безобразного в бессмертии?

– Представьте, вы подписались на это дело… Нет, не будем о вас. Представьте меня для наглядности. К ста тридцати годам у меня на ногах вырастут лишние пальцы. Образуются два-три горба. К ста пятидесяти годам потеряю способность передвигаться. К двумстам годам превращусь в бесформенный организм, ничем на себя прежнего не похожий. При этом я не буду стареть, я просто буду видоизменяться, не теряя жизненных сил. За всё надо платить. За отсутствие старости придётся платить метаморфозами. Переродится всё, включая мозг. Возможно, я потеряю способность добывать пищу, тогда меня надо будет кормить, и ещё неизвестно чем, а иначе я умру с голоду. Я только от старости умереть не могу, а от голода или жестоких побоев – это запросто. От вируса какого-нибудь могу. Только от старости – нет. Потому мы и называем это бессмертие условным. Но некоторые и на такое согласны.

– И что… уже есть такие?

– Таких ещё нет, потому что из подписавшихся никто ещё и до ста лет не дожил. Всё у них впереди.

– Подписавшихся?

– Это я так их называю.

– Подождите, вы хотите сказать, что они действительно есть?..

– А что вас так удивляет?

– Среди нас?

– Среди нас кого только нет. Инопланетяне есть, а вы говорите…

– Да ладно!

– Ну а что тут такого? Они и сами не знают, кто они. Думают, что такие же, как мы. Живут себе и живут. А когда надо будет, их быстро подключат.

– Куда подключат?

– Туда подключат. Вот вы, может быть, инопланетянка как раз.

– С Альфа Центавры.

– Напрасно смеётесь. В вас есть что-то неземное, нездешнее.

– У меня есть родители. Я не инопланетянка.

– Наивность какая… Хотя признаю: инопланетянка – плохое слово. Иномирная.

– А вы случайно не подписавшийся?

– Подписавшийся. Но не прошедший. Попал в контрольную группу. Сейчас понимаю, как мне повезло.

– Я вам не верю.

– Вы даже представить не можете, какие секреты я выдаю. И не верьте. Не важно. Дайте… дайте коснуться вас… Очень хочу… Иномирная…

– Вы меня пугаете.

– Только руки… Или ноги… Это моё сокровенное желание. Коснуться – и ничего более.

Вот и весь сюжет. Финал невнятный, обрезанный. Оба на меня глядели, ожидая реакции. Ощущение было, что меня разводят, причём на уровне уличных напёрсточников. Я бы точно решил, что это два жулика-разводилы, если бы не моё собственное участие в затеянном ими проекте, вполне реальном, с выплатами за работу.

Понятно, что я, как и остальные члены команды, мелкий выгодополучатель, а разводка намечается других и на другом уровне, но какое дело этим двоим, верю я или не верю в их сказочный эликсир и всю галиматью в жанре научной фантастики? Мне даже стало неловко за них. Словно я взрослый ребёнок, знающий, что почём, а впавшие в детство дяди захотели порадовать меня Дедом Морозом. Покосился на одного, потом на другого – тю-тю, дяденьки! – и подумал вдруг, что они сами в Деда Мороза верить способны. Ну, положим, Буткевич точно верит в свои «три капли натощак», и молодая любовница подтверждает истинность веры его. А этот, неужели и он? С другой стороны, почему жуликом он должен быть стопроцентным? Разработки подобные, несомненно, велись. Результаты, допустим, достигнуты. В каких-то пределах, может, и правда возникает желанный эффект, есть же всякие тонизирующие средства, почему бы действительно этой водичке не замедлять старение? Но только прошу избавить меня от людей-тюленей, людей-медуз и прочих бессмертных.

– Вопросов нет, – констатировал Феликс, и в голосе его послышалась нотка разочарования: я не потрясся.

Но огорчать его не хотел, поэтому так ответил:

– Вопросов много, трудно сформулировать.

– Понимаю. Надо осмыслить. – Он охотно простил мне нерешительность.

Подумал, что в новых предлагаемых обстоятельствах мог бы показать три решения роли: 1) вольнодумство, резкое неприятие информации, неверие, протест; 2) заинтересованность, любопытство, при умеренном простительном скепсисе; 3) изумление, восторг познания, восхищение оказанным доверием и за него благодарность.

За какую-то пару секунд я испытал все три состояния – практически одновременно, – да, я так умею. Выбор сделал мгновенно: второе.

– А вот, – спросил, – состояние этих престарелых нелюдей – я правильно понимаю? – следствие употребления вашего препарата?

Он рад был мне объяснить:

– Видите ли, за долголетие приходится платить, это в любом случае. Вопрос, с какого возраста вести отсчёт долголетия. Я гарантирую молодость, или хотя бы полноценную бодрую жизнь, до ста пяти – ста десяти лет. Разве этого мало? Начнём с простого омоложения. Стукнуло шестьдесят, а по самочувствию – тридцать. При условии, что вы уже полтора года употребляете эликсир.

– Как я, – вставил Буткевич.

– Дозировку будут рассчитывать специалисты нашей клиники. Факторов много. Вес, объём лёгких, половая конституция, частота пульса…

– Электрическое сопротивление тела, – вырвалось у меня.

– Что? – не понял Феликс.

– Нет, я так… О своём.

– Вот эту идею и должен ваш сериал донести до народа. Не прямо, но опосредованно. В этом главная задача сериала, и здесь его сокровенный смысл. А дальше… дальше – как пойдёт. А пойдёт у нас, поверьте мне, с ветерком, с ускорением!

– Там было про инопланетян…

Он отмахнулся:

– Забудьте. Это не наша тема.

Буткевич встал и вышел из комнаты – похоже, ему был дан Феликсом знак, мною пропущенный. Мы остались вдвоём.

– Но я хотел поговорить о другом, – сказал Феликс. – У меня много направлений. Не могли бы вы мне помочь?

– Слушаю внимательно.

– Намечается важная встреча, скажем так, нетипичная. Хочу попросить вас на ней поприсутствовать. Вы будете сидеть рядом со мной, молчать и делать лицо, как тогда, в третьей серии, когда вы появились впервые. И ещё – как тогда – делать рукой, как бы между прочим, ненарочито. Сделайте… Вот так. Именно так! По моему тайному знаку. Условимся, я говорю «так», и вы делаете так рукой. Чтобы они видели. Для меня это важно. Согласны?

– Вы зовёте меня… на «стрелку»?

– Очень надеюсь, до стрельбы не дойдёт. Нет, правда, это не опасная встреча. Просто хочу, чтобы вы были рядом. Обсудим ваш гонорар. Хотите натурой? Как вам – на выбор: пузырёк эликсира или… ну лазерный принтер, к примеру?

– Лазерный принтер! – сказал я. – Правда, у меня нет компьютера…

– Зачем же вам принтер, если нет компьютера? Тогда пузырёк эликсира… Хорошо, разберёмся. Скажите… А есть ли у вас актёрская мечта? Назовите пьесу.

– Если честно, то «Гамлет».

– Разумеется. Из вас получится редкостный Гамлет, не сомневаюсь.

– Мне Гамлет не интересен, я про другую роль.

– Не Гамлета? А кого же? А! Ну конечно… Тень отца Гамлета!

– Фортинбраса.

– Отца Фортинбраса?

Я промолчал. Он соображал, однако.

– Тень отца Фортинбраса?

Подумал, что смеётся, прикалывается. Но нет: соображал – приближался к разгадке.

– Это который в конце?

– Ну да, Фортинбрас.

– Хороший выбор. Шекспир любую сцену украсит. А театр? Назовите театр, в котором вы бы хотели сыграть… Фортинбраса?

– В любом.

– Хорошо. Запишу: Фортинбрас.