Стоял суровый январь 1920 года. Над южным берегом замерзшего Дона возвышаются земляные валы. Это остатки старой турецкой крепости Азова. Здесь было знаменитое «Азовское сидение» казаков. Видели эти валы и войско Великого Петра.

Сейчас старые валы крепости опять служили защитникам. Только уже на разных берегах Дона стояли теперь, охваченные безумной враждой, русские люди. Дроздовская дивизия белых занимала Азов, правее к Батайску стояли корниловцы. На другом берегу широкого замерзшего Дона, в станицах Обуховской и Елизаветинской, расположились части первой конной армии Буденного с приданными ей пехотными полками. Уже несколько раз штурмовал Буденный Азов, и каждый раз на льду, посреди безбрежного снежного поля, оставались лежать многочисленными черными пятнами убитые красноармейцы – участники неудавшихся атак.

К концу января начались метели. В снежную вьюгу готовились к вылазке защитники старой крепости. С вечера натирали лицо и руки гусиным салом. Чтобы отличить своих от врагов, на рукава надевали белые повязки. Да и повязки-то были плохо видны, когда человека можно было различить только в нескольких шагах.

Ночью, в непроглядную пургу, сняв без выстрелов часовых и дозоры, ворвались в Обуховскую. Штаб красного полка был захвачен врасплох. Орудия стояли без запряжек. К солдатам 3-го Дроздовского полка, возившимся около взятых орудий, подскакал посланный для связи конный буденновец и кричал им в метели, что «белые уже в станице». Оглушив прикладом его без выстрела, просто стянули с коня.

К утру метель стихла. Командир батареи, стоявшей в Азове, условившись с командиром 3-го полка, безруким полковником Манштейном, послал фельдфебеля боевой части батареи – добровольца из вольноопределяющихся – отобрать несколько пленных красных артиллеристов для пополнения. Командир написал требование на десять человек пленных по выбору посланного для пополнения батареи и приложил печать. Фельдфебель направился в штаб 3-го полка, где требование скрепили печатью полка.

При выезде из Обуховской артиллерист встретил пехотного капитана, который, с несколькими солдатами, вел группу пленных в штаб полка для опроса и, поскольку они не были ни коммунистами и ни комиссарами, для пополнения поредевших рот славного 3-го Дроздовского полка. Капитан оказался очень сговорчивым и предложил сразу же отобрать людей. Обратившись к пленным, на лицах которых можно было прочесть и ужас пережитой ночи, и ожидание, по их понятиям, неизбежного конца, фельдфебель предложил артиллеристам отойти в сторону. Отбирая людей, каждому смотрел в глаза, переписал фамилии и спросил, кто откуда.

В числе пленных был один в длиннополой шинели, с буденновкой на голове. Подошел пехотный поручик и заявил, что буденновца надо расстрелять, потому что «там в конной армии все они добровольцы». Артиллеристу стоило большого труда отстоять уже отобранного человека. На обороте требования он написал расписку в получении десяти пленных и передал ее капитану. Построив свою маленькую команду, строем повел их к Азову. По дороге, навстречу им, показалась группа всадников. Впереди, на некотором расстоянии, ехал командир 3-го полка полковник Манштейн, гроза красных, которого они прозвали «безруким чертом». Артиллерист скомандовал своей растерявшейся и перепуганной братии:

– Смирно! Равнение направо!

Манштейн остановил коня. Он хорошо помнил в лицо этого высокого артиллериста, еще как наводчика орудия в 7-й батарее.

– Вольноопределяющийся, что это за банду вы ведете?

– Господин полковник, веду пленных для пополнения 7-й гаубичной батареи, полученных согласно Вашему распоряжению.

Взгляд Манштейна остановился на коренастой, широкоплечей фигуре в буденновке.

– А этот, что за сукин сын? – И единственная рука полковника, бросив повод, потянулась к маузеру, всегда висевшему у него на боку.

– Я за них всех отвечаю, господин полковник. – И, сделав несколько шагов к командиру, опять стал навытяжку. – Он мой земляк – владимирский, господин полковник.

Безрукий командир полка пристально посмотрел в глаза фельдфебеля. Был ли он в хорошем расположении духа в это морозное утро из-за одержанного успеха или что-то прочел в глазах подчиненного, но только нервная судорога передернула его бледное лицо, а рука взяла брошенный повод.

– Вы смотрите! Отвечаете мне за них всех головой.

И он круто повернул коня и вместе с подъехавшими офицерами и разведчиками поскакал к Обуховской, как всегда, слегка боком, приподнимая плечо здоровой руки.

Первое, что сделал фельдфебель, приведя свою команду в Азов, это, достав папаху, подошел к буденновцу и со словами: «Выбрось к черту свою спринцовку, а то тебя, правда, кто-нибудь пристрелит» – надел на него папаху.

К вечеру на шинелях пленных уже были вшиты Дроздовские погоны. Так буденновец Чугунов сделался солдатом 7-й легкогаубичной батареи Дроздовской артиллерийской бригады. Он еще долго не доверял тому, что его оставят в покое. Через несколько дней, подойдя к фельдфебелю, он выражал свое опасение, что пехота его все же расстреляет. Но скоро эта боязнь прошла. Батарея жила своей жизнью. Были потери, убитые, раненые, но еще больше косил сыпняк. Чугунова, как служившего в артиллерии всю германскую войну, зачислили номером к орудию.

Подтянув резервы, Буденный перешел в наступление. Почти до самых валов старой крепости докатились красные цепи. Огонь пулеметов, шрапнель на картечь были ответом защитников. Опять, заколебавшись, оставляя на льду убитых и раненых, отхлынули атакующие.

Начало теплеть. Новый командующий советскими войсками, талантливый Тухачевский, сменил незадачливого Клима Ворошилова. Обозначился прорыв на правом фланге, под станцией Ольгинской. По Кубани, в сторону Новороссийска, начали отходить белые части. 1-й Добровольческий корпус генерала Кутепова прикрывал отход. В арьергарде корпуса шла Дроздовская дивизия. Дивизию прикрывал 3-й полк с приданной ему артиллерией. Красные шли непосредственно за отступавшим полком. Временами ввязывались в бой. Часто шли параллельными дорогами на виду отходивших белых частей. Добровольцам приходилось вести бой или выбивать из станиц уже заскочившие туда конные разъезды.

Сперва еще мороз держал. Потом потеплело. Темной полосой, среди местами покрытых снегом полей тянулась размешанная отступающими частями и обозами дорога. Глубок кубанский чернозем. По дороге видны были павшие кони, застрявшие повозки, двуколки и брошенный фураж.

К вечеру одного из этих унылых, похожих один на другой дней завязалась перестрелка с наседавшими красными. Справа и слева лежали непроходимые плавни, и бой шел на узкой косе. Орудия отходили уступами. Одно стреляло, другое бралось в передки и отходило. Со стороны красных строчили пулеметы и велся редкий винтовочный обстрел. Пехотное прикрытие батареи отошло. Фельдфебель уже несколько дней как заменял заболевшего тифом наводчика. Орудие стреляло прямой наводкой. Конный разведчик, присланный командиром батареи, приказал сниматься. Подбодряемые свистом пуль, кони дружно взяли и повезли увязающее в грязи орудие. Номера почти бегом устремились по дороге обочиной. Через несколько сот шагов дорога опускалась вниз за холм. Там пули красных могли идти только высоко над головами.

Фельдфебель хотел снять панораму с ехавшего орудия. Ноги завязли в липкой грязи, которая, захватив, как клещами, замедляла его движения. Он оказался между колесом передка и орудия. Сделал отчаянное усилие, поскользнулся и упал лицом вниз на дорогу. Прежде чем ездовые заметили, орудие переехало ему обе ноги. «Глупый конец», – мелькнула мысль.

– Наводчик убит! – как сквозь сон услышал он издалека.

Делал усилия приподняться, но руки только глубже погружались в густое месиво, ног же своих он уже не чувствовал.

– Где, где фельдфебель? – услышал он крики опять где-то близко.

Через несколько минут две сильные руки немного приподняли его. Наклонившись над ним, стоял Чугунов:

– Можете стоять?

– Не могу – ноги!

Не говоря ни слова, широкоплечий буденновец взвалил фельдфебеля себе на спину. Винтовочный обстрел сзади опять усилился. Увязая в грязи со своей тяжелой ношей, Чугунов скоро догнал остановившееся за холмом орудие и свалил фельдфебеля на лафет. Батарея продолжала отход. На север, навстречу красным, с протяжным криком высоко летели из плавней косяки гусей.