Мудрая народная пословица говорит: «Здоровая душа в здоровом теле», а наш Суворов учил: «Солдат дорог. Береги здоровье». Все это было всем известно, как и понятно, что утомление физическое неразрывно соединено с утомлением нравственным. Тем не менее во всех войнах России вопрос медицинского обслуживания стоял не на высоте, что мы лично и испытали в дни Гражданской войны, в дни эпидемий разного вида тифа.

Вспомним далекие дни молодости и тяжелые страдания при перенесенных болезнях. Сделаем это не в суд или осуждение, а исключительно для пользы дела и необходимости бережно относиться к прекрасному строевому элементу. В батареях были приняты все меры, дабы задержать всех заболевших дольше у себя и сдать в надежные руки, что и было почти невозможно при зимнем отступлении 1919 года. Все прошли через это испытание, и только единицы избегли общей участи. Подпоручик Старосельский{216} был сдан уже перед наступлением кризиса в болезни, и поэтому в памяти его был большой пробел…

Крепкое сердце выдержало все, и в один из дней он стал приходить в сознание, ощущая состояние замерзания. Попытка слабых рук подтянуть одеяло не увенчалась успехом, а открывшиеся глаза не могли вначале пояснить весь ужас окружающей обстановки. По бокам и кругом все лежали в одном белье и в разных странных позах. И он понял, после большого напряжения, жестокую действительность: он лежал среди мертвецов в госпитальном морге…

Собравшись с силами, он закричал… Сразу упал на свое же место. Случайно бывший санитар, тоже с криком, бросился из мертвецкой, но через некоторое время прибежали санитары и доктор, немедленно вынеся его из морга. Таким чудом подпоручик Старосельский сам спас себе жизнь.

Предстояло теперь дальнейшее лечение и поправка. Опять условия в госпитале или лазарете были несносные, и начались конфликты с персоналом, который обратился к коменданту с просьбой воздействовать на беспокойного и недовольного больного. Полковник-комендант решил начальнически воздействовать и, что хуже всего, запугать: «Потрудитесь, – стал он кричать, – или я вас немедленно вышлю по этапу в Дроздовскую дивизию».

Подпоручик Старосельский попросил забывшегося полковника не кричать, а затем сказал: «Если для негодяев и дезертиров служба в доблестной Дроздовской дивизии есть наказание, то для порядочного человека – великая честь. Но я – марковец и поэтому настаиваю на немедленной выдаче мне всех документов и средств для отправки больным на фронт, где немедленно подам рапорт как о порядках в госпитале, так и о полученном от Вас оскорблении строевого офицера».

Последние слова имели огромное влияние, и подпоручик наш был снабжен всем необходимым, доставлен на вокзал и закончил свое лечение в хозяйственной части батареи, где набирались сил все выздоравливающие.

* * *

Погруженные на платформы орудия 1-й генерала Маркова батареи прибыли только до ст. Доля, совершенно забитой эшелонами с потухшими паровозами. Орудия уже были свернуты на Крым, а конский состав батареи двигался на Ростов. В момент захвата ст. Доля команде при орудиях, во главе с поручиком Терентьевым, пришлось отходить походным порядком. Через Керчь утром 10 января 1919 года пароход прибыл в Новороссийск. Надо было добираться до бригады.

«Пошел в город в комендантское. Там я увидел странную картину. Поперек большого помещения, как в синема, стояли в затылок ряды стульев и скамеек, и все они были заняты. Сидело много генералов, штаб-офицеров и хорошо одетых штатских господ. Перед ними впереди стоял длинный стол, за которым сидело трое штаб-офицеров, а перед ними стояли цепочки в десяток человек.

Когда я попробовал обойти эти ряды и приблизиться к столу, на меня зашикали и загудели на разные голоса. Один генерал очень назидательно мне сказал, что если я желаю обращаться к коменданту, то должен занять место в очереди, и посоветовал прийти пораньше завтра утром. В очереди было человек 80, и я, обескураженный, увидел, что я здесь дела не сделаю».

Вернувшись на вокзал, В.М. Терентьев узнал, что эта очередь есть лица, желающие смыться за границу, прося места на пароходах.

«Утром, поднявшись, сразу отправился в комендантское, где увидел вчерашнюю картину. Обходя ряды сидящих и не обращая внимания на их возгласы, подошел к столу почти вплотную. Кто-то из обойденных крикнул на меня, в ответ на что я непристойно выругался. Поднялся общий крик около стола. Комендант, привстав и опираясь на руки, закричал: «В чем дело?!»

Я подошел вплотную к столу и сказал: «Вот в чем дело, господин полковник. Со мной здесь до полусотни голодных людей, которых я не могу вывезти к своей части из Новороссийска в Уманскую. Я марковец. Если буду ждать, то у меня послезавтра будет полсотни покойников. Сделайте им предпочтение перед дезертирами и дайте бумажку на выезд из города».

Бумажку я получил и указание идти к этапному коменданту. Выходя, слышал, как кто-то негромко сказал: «Эти цветные схожи с большевиками». В Ясноватой я с Баяновым{217} за такие слова немного проучили одного капитана, здесь же пришлось не обратить внимания. Направился к этапному коменданту и получил наряд на два вагона. Пришлось опять делать большой конец и маршировать на вокзал. Там меня уверили, что вагоны будут и поезд отойдет в 21 час. Вечером надо было идти на погрузку, но я сам едва мог двигаться, и меня вел под руку фейерверкер Васильев. Вагоны были поданы, но оказались без печей, а на дворе, после вчерашней мокроты, стало морозить. В вагонах с солдатами остался подпоручик Поддубный. Из Доли он вышел в великолепном полушубке, но во время движения он где-то его бросил для облегчения. Солдаты, взявшие орудийные панорамы, тоже их растеряли, а в Новороссийске освободились и от винтовок. С этим приходилось мириться, так как люди за более чем месячную голодовку ослабели и едва двигались. Я отправился к дежурному по станции узнать об отправке и там у стола упал без сознания.

Меня перенесли в вагон и положили на голый пол в углу, где я пролежал на морозе трое суток. Поезд тронулся и шел очень медленно, простаивая на каждой станции по много часов. Как он шел: на Екатеринодар или на Тимашевку, я не знаю, но так или иначе прибыл в Тихорецкую, где я не надолго приходил в себя. На станциях все уходили греться, а со мной оставляли караульщика, так как я в бреду часто порывался выпрыгнуть из вагона. Нескольких больных солдат оставили на станциях. В их числе шестнадцатилетний кадет Потемкин. Гловацкий и Поддубный настаивали, чтобы сдать где-либо на станции и меня. Но, спасибо Улановскому, он воспротивился этому, говоря, что хоть мертвым, но привезет на батарею.

На какой-то станции, все время страдая от боли в ногах, на которых замерзли, с Новороссийска мокрые, портянки, я выпрыгнул из вагона и побежал. На короткий момент ко мне вернулось сознание. Я увидел себя ночью лежащим на снегу. Вдали светились фонари станции и падал снег. Мимо проходили кубанцы в бурках, закутанные в башлыки. Один сказал: «Вот еще одного мертвяка выкинули из поезда». Я попытался крикнуть, я еще живой, но голоса не было, и я опять потерял сознание.

Наши солдаты нашли меня и перенесли в вагон. На ст. Уманскую прибыли утром, но подводы прибыли к станции лишь вечером. К приходу подвод почти все были больны. Заболели и Гловацкий, и Улановский. По прибытии в станицу кое-кого прямо сгрузили в лазарет, а остальных разместили по казачьим хатам. Все были голодными, холодными, вшивыми и измученными, почти за 6 недель нашего пути. От Изюма не раздевались ни одного раза и имели вшей все и много, а в каждом вагоне и на каждой станции разживались новыми, которых везде была гибель.

Меня сгрузили в убогую хату к иногороднему. Он просил не оставлять меня, дабы не обвинили его, если я умру. Солдаты сказали, что он все равно доходит, и с тем оставили. На мое счастье, мой хозяин оказался евангелистом и хорошим человеком. Сразу же разул меня и растер ноги снегом, а потом втер гусиного сала. Постелил овсяной соломы, покрыл рядном и, раздев меня, положил и укрыл всем, чем только было возможно.

Однажды ночью я пришел в себя и осмотрелся. В хате было 2 маленьких окошка, расписанных морозными узорами. Одно у меня в головах, другое с левой стороны, и через оба проникал лунный свет. Справа в углу я разобрал, что это русская печь, занимающая одну четверть хаты. Мне было жарко, и меня давила тяжесть наваленной на меня одежды. Непосредственно меня покрывал овчинный тулуп. В хате было холодно, и когда я откинул с себя покрывало, от меня повалил пар, как от хорошей тройки лошадей.

С печи я услышал женский голос: «Хома… А, Хома… Глянь… Солдатик никак шевелится». С печи стал слезать мужчина, и я спросил его, где я. Он ответил, что в Уманской станице. «А кто здесь… Белые или красные?» – «Нету тех барбосов. Марковцы – здесь». Дал мне напиться воды и полез на печь. Я же стал исследовать свое тело. Откинув покрывало совсем, обнаружил, что мои ноги от колен каждая толщиной в хорошее бревно. Это меня удивило. Несмотря на боль в ногах, я стал пытаться встать на колени, а потом на четвереньки. Когда же я попробовал встать как следует на ноги, то повалился на спину и двинуться уже не мог. Хозяин опять слез с печи и уложил меня на место, сказав: «Ты, браток, приморозил себе ноги».

Осознав свое положение, я не удержался и заплакал. Так я пролежал еще большую часть февраля, до приближения фронта. У меня было еще два приступа возвратного тифа. Хозяин все время ходил за мной и по два раза в день растирал мои ноги гусиным салом. Он был бывшим шахтером из Доли, а здесь в станице работал машинистом на казачьих молотилках. Был он исключительно бедным. Имел двух сыновей лет 12–14. Все они ютились на печи, а вся их одежда лежала на мне. Хозяйка стряпала не каждый день, а когда имела что-либо, то кормила и меня.

Когда я еще не совсем пришел в себя после первого приступа, ко мне стали заходить кое-кто из офицеров, сестра Домна Ивановна.

Батарея с марковцами выступила на Ейск, а после ушла под Ольгинскую. Перед ее уходом меня хотели перевезти в лазарет, но мой хозяин запротестовал: «Мне оставляли умирающего, и я просил у меня его не оставлять, а теперь, когда он оживает, вы хотите везти в лазарет, откуда каждый день вывозят мертвяков. Нет, он останется у меня, поколь не встанет».

Мне были выданы деньги, жалованье за три месяца. Каждый день приходил канонир татарин Мелитгастинов, которого я посылал за продуктами, и он мне приносил: табак, то курицу, то утку, то мясо. Я страшно стал страдать от голода. Из приносимого татарином хозяйка обычно варила суп, и, хотя я мог курицу съесть в один прием, делился с хозяевами. Они тоже делились.

Иногда в хате собирались старики казаки, заказчики моего хозяина, и вели беседы, и ни от одного из них я не слышал того, о чем кричала Рада от их имени. Когда же пришел в станицу 2-й Уманский полк, в полном составе, то старики кляли и Раду, и своих сынов. Отношение к добровольцам было благожелательное. Иногда собирались евангелисты и тогда пели псалмы, вроде того:

9 февраля наши взяли Ростов. Эту весть принесли старики казаки. Один говорил: «Хорошо было бы, если бы опять толкнули красных до Орла». Другой заметил: «Где там, кум! Али не знаешь, что наших сукиных сынов не заставишь теперь воевать ни за что. Умные люди позабивали им головы почище, чем в семнадцатом году, будь они трижды прокляты». – «Да, все расписывали, что при Николае тяжелая была жизнь. Гляди, какой легкой жизни теперь добились. Вот сломят добровольцев, жизня нам станет еще легче, да много ли нас жить останется». – «Это, что и говорить, кум. Ты смотри, как людей в зверей переделали. Бьются, режутся, от тифа мрут, поди уже половину России перевели, а все свободу ищут. Уж большей свободы убивать, поди, и быть не может. Ставь крест на нашу былую жизнь. Теперь и похожей на нее не будет»… Такого рода беседы велись почти каждый день, а потом, все чаще и чаще, стали говорить о плохих делах на фронте и его приближении к Кубанской области.

По ночам я стал пытаться вставать на ноги, но они еще меня не держали. Но вот одним утром я оделся и попробовал встать и, к моей великой радости, смог сделать несколько шагов. Хозяйка, глядевшая на меня, подошла ко мне, обняла, стала целовать и расплакалась от радости.

На следующий день, опираясь на палку, я вышел на двор и услышал артиллерийскую стрельбу. Фронт приближался. Назавтра стрельба стала еще ближе. Из батареи приехал офицер с приказом поручику Жеромскому{218}, оставленному в Уманской за старшего: «Немедленно собрать всех здоровых и выздоровевших чинов батареи и по железной дороге с ними отправиться к батарее». В исполнение приказа, Жеромский на подводах перевез всех на станцию, оставив тяжелобольных в станице. Среди них остался юнкер Маншин, в тяжелом состоянии. Его брат, при отходе, был точно так же оставлен в Ростове.

Жеромский поместил всех здоровых в стоящий под паровозом состав, который почти сейчас же тронулся. С Жеромским уехали и Гловацкий, и Улановский. Для слабосилки, с которой остался я, дано два вагона, но в них из-за холода находиться было нельзя. Сутки провели в станционном здании, среди тифозных, лежащих там, и помороженных донских казаков. Паровозов не было, и мы дождались бы прихода красных, если бы утром следующего дня не пришел на станцию паровоз с вагонами донского генерала Калинина{219}. Я самостоятельно не мог идти, и меня под руки солдаты повели к генералу, который согласился забрать наши вагоны, но мы должны взять обмороженных казаков. Он довел наши вагоны до Сосыки, где их отцепили.

Светило ярко солнце, и снег быстро таял. Мимо станции, насколько можно было видеть в обе стороны, в несколько рядов, по жидкой грязи, шли обозы. Тут были войсковые обозы, между которыми шли повозки, запряженные верблюдами. Шли табуны лошадей и гурты скота. Верхами ехали калмыки и калмычки. Проходили конные донские части.

Здесь опять пришлось стоять долго и ожидать возможности двинуться дальше. Случайно на станции оказался отец одного из наших солдат, приехавший из станицы. Он долго беседовал в сторонке с сыном. После этого сын стал горячо толковать с солдатами. Наговорившись с ними, подошел ко мне и сказал: «Господин поручик. Мы решили здесь остаться. Оставайтесь с нами без страха, Вас никто не выдаст». Я ответил: «Оставайтесь, воля ваша. Я вам верю, что вы меня не выдадите, но вам самим неизвестно, что вас ждет. Я же не останусь и при гарантии самого Ленина. Может быть, среди вас найдется двое, которые помогут мне добраться до Екатеринодара. Один я не могу».

Через некоторое время этот солдат подошел ко мне и сказал, что «на подошедшем бронепоезде есть офицер, который Вас знает; я говорил с ним, и он обещал прицепить наши вагоны». Действительно, наши вагоны прицепили и довели до Тихорецкой. Здесь нас отцепили и оставили. Солдаты были все налицо. Здание самого вокзала и окружающие его были сожжены и разрушены. Говорили, что большевиками был произведен взрыв склада снарядов. Выбраться на Екатеринодар надежды было мало.

Перед вечером наши вагоны прицепили к какому-то составу и притянули на станцию Кавказская, где царила паника. Говорили, что хутор Лосев, что недалеко от станции, уже занят красными. Комендант сказал, что на Екатеринодар поездов больше не будет, а будет лишь на Армавир. На мои слова, что мне в Армавире нечего делать, он ответил: когда спасают голову, то тут разбирать нечего. На стенах станции стали расклеивать воззвания красных. Вдруг со стороны Армавира подлетел пассажирский поезд. Мои солдаты помогли мне залезть в тамбур одного из вагонов. Поезд сейчас же тронулся. Когда подошли к Усть-Лабин-ской, узнали, что Кавказская уже взята большевиками.

В Екатеринодаре пришлось провести более двух суток на перроне, так как внутрь вокзала нельзя было войти, до такой степени он переполнен беженцами и больными. Была страшная грязь и вонь, а вши просто трещали под ногами. Увидел на перроне гуляющего поручика Маслова. Он следовал в штабном поезде со своим зятем генералом Романовским. Просил его помочь мне и нашим солдатам выбраться из Екатеринодара, с помощью генерала. Он в этом отказал. К поезду же охрана никого не подпускала.

Пошел дождь, и задул сильный ветер. Положение стало совсем невыносимое. Стало темно. Со станции отправился бронепоезд, а за ним должен был отходить его вспомогатель. Солдаты помогли мне влезть в вагон 4-го класса, а сами устроились на открытых платформах. Вагон оказался пустым. На скамейках были солдатские котелки с остатками какой-то бурды. Я подкрепился, доев из нескольких котелков остатки, а на следующий день был в Новороссийске, где уже оказались мои солдаты. На станции нашли вагоны хозяйственной части батареи, куда меня и перевели. Здесь заправлял подпоручик Поддубный. В вагонах был хлеб, подсолнечное масло и соленая хамса. Я пролежал в вагоне несколько дней, до подхода батареи, до изжоги наедался хлебом и хамсой. Когда пришла батарея и стала грузиться на «Маргариту», забрали и меня. Потом оставался на излечении в Симферополе, откуда 15 мая выехал в батарею на Перекоп.

Каждый из нас болел и перенес весь этот ужас по-разному, но при отходе по Кубани к Новороссийску условия были очень тяжелые. Начать с того, что казачье население было в большинстве своем враждебно, и в бригаде был случай, когда одного из офицеров, даже тяжелобольного, избили. Казак, это сделавший, расстрелян по приказанию генерала Кутепова.

Вдоль железнодорожного пути через Тимашевскую и Крымскую шел бригадный лазарет в вагонах, где возможен был уход посильный и, главное, усиленное питание для поправляющихся. Правда, что последние почти сразу же схватывали тиф возвратный. Кто в эти вагоны попал, тот смог со временем поправиться и снова стать в строй. Большинство же оказавшихся в других местах пропали без вести, а точнее, умерли. Кто и где – неизвестно…