Комаров сбавил скорость и осмотрелся. Факира нигде не было видно, он как сквозь землю провалился. Тетка, продолжая блажить, нервно теребила волосы, вытягивая перед собой двумя пальцами редкие грязные пряди, вновь и вновь выкрикивая при этом абсурдные слова. Другие пассажиры, ждавшие лифта не вверх, а вниз, не обращали на Комарова внимания.

Он прошмыгнул в отдаленный и темный край отсека, скрылся за многоугольной пилястрой, так что стал невидим для тех, кто толпился в холле. Опустившись на четвереньки, Комаров разжал потный кулак и расправил на ладони обрывок бумажки. На обрывке чем-то вроде химического карандаша было начертано резким нервным почерком: 133-43.

Сомнений быть не могло: эти цифры означали номер отсека.

Комаров тщательно изорвал, истер бумажку в мельчайшие клочки и вышел из-за пилястры. У лифта с нетерпением, маясь и переминаясь с ноги на ногу, стояли несколько обыкновенных человекообразных узников и один с сильно деформированным телом. Всем им не было никакого дела до Комарова. Тогда он, облегченно вздохнув, подошел к решетке атриума и заглянул вниз.

В огромном пространстве мегаполиса кишмя кишело все то же броуновское движение несчастных душ. Продолжалось перемещение лифтов, где-то разносились истеричные крики пытаемых во мраке, внизу вереницами проходили вновь прибывшие. Комаров просунул сквозь решетку кулак и разжал его — измельченная в крошево бумага разлетелась, подхваченная потоками воздуха из вентиляционных отверстий.

Впервые за нескончаемые годы и десятилетия у него появилась волнующая надежда.

* * *

Комаров не сразу ринулся в отсек 133-43. Он выждал несколько дней. 133-й ярус относился к числу пустынных. На этих ярусах можно было вообще никого не встретить, и это само по себе было некоторым утешением.

Лифты в 43-м секторе были не просто старомодными, с решетками и двойными дверями, как в домах середины XX века. Они находились в аварийном состоянии. Тот лифт, в котором ехал Комаров, был разболтан, с оторванной створкой внутренней дверцы. Последний из попутчиков Комарова вышел на 108-м этаже. Кнопка «133» не западала, но это не значило, что Комаров с первого раза окажется в нужном ему месте. Так и случилось: лифт даже и не думал останавливаться на 133-м ярусе — он продолжал набирать ход и рвался вверх. Видимо, был неисправен ограничитель скорости, и вот уже ускорение приобрело угрожающий характер.

Потоки воздуха выли сквозь щели, по мере набора скорости лифт все сильнее трясся и стучал, к тому же он постоянно задевал за какие-то перекладины. Становилось весьма прохладно, и вот Комаров входил уже в зону ледяного холода, тем более ощутимого из-за сквозняков. Наконец, на 154-м ярусе тряска стала уже совершено несносной, лифт в каждом этаже мотало маятником, к тому же трос как-то жалобно тренькал, как будто он был надорван. Комаров вцепился руками в облезлые железные поручни, руки коченели от холода. Нависла очевидная опасность превратиться в застывшую душу.

Через щели лифта просматривались не сплошные бетонные перекрытия, а какие-то опоры. Видимо, это была самая верхняя часть Ликополиса. Где-то недалеко было уже до «крыши», о существовании которой, впрочем, ничего не было известно. Пролетев еще несколько ярусов, лифт с тяжелым гулом ударился обо что-то массивное, заскрежетал и встал как вкопанный. Внешние двери не открывались. Лампочка в потолке мерцала слабым дрожащим светом и, похоже, иссякала.

Комаров через решетку внешних дверей увидел, что на площадке перед лифтом пол заиндевел, как в морозильнике. Его пробрало по спине то ли волчьим, то ли собачьим ознобом. В щели сквозил ветер, между перекрытиями зияла серая, как будто предрассветная полумгла. Но глаз не различал в этой мгле каких-либо очертаний.

Что поражало: воздух здесь был свеж, никаких даже отдаленных признаков смрадного города не ощущалось. Однако Комарову захотелось вернуться в привычный смрад. Ведь еще немного — и он сам начнет превращаться в окоченевший осколок холода. Он с трудом оторвался от поручней, раздвинул складные дверцы и попытался изо всех сил ударить по замку внешней двери, который по идее должен был автоматически отщелкнуться при остановке. Замок не поддался. Тогда Комаров вновь прикрыл неполную гармошку внутренних дверей и обратился к панели с кнопками. В тусклом свете потрескивавшей и время от времени гаснувшей лампочки, явно уже на последнем издыхании, он еще раз надавил кнопку «133». Над лифтом что-то защелкало, и он нехотя двинулся вниз. Комарову вновь очень повезло…

С четвертого захода он вышел на нужном этаже. Отсек и впрямь оказался совершенно пустынным. Потирая ледяные ладони, Комаров обошел весь длинный коридор и внимательно всматривался в каждый квадратный метр пола, стен и потолка, но не заметил ничего особенного. Отчаяние нашло на него — неужели факир посмеялся над ним?

Семь или восемь раз он обошел всю площадь отсека, успев согреться после ледяных этажей. Комаров заглянул за все технические перегородки. В последний момент, когда безнадежность уже, казалось, одолела, он бросил прощальный взгляд на толстую решетку, отделявшую отсек от пустого пространства атриума. Решетка здесь напоминала кольчугу, только с крупными кольцами. И тут в глаза бросилась странность. Между решеткой и стеной, там, где они перпендикулярно примыкали друг к другу, имелся зазор, не менее полуметра. Туда можно было просунуть не только руку, но, пожалуй, и влезть самому, мешали бы только крайне неудобные широкие подковы на обувках, которые снять не представлялось никакой возможности из-за намертво впившихся над щиколотками прочных креплений.

Комаров протиснулся в этот зазор, ноги, конечно, застряли, но он надавил что было сил, и решетка прогнулась. Этого оказалось достаточно, чтобы двинуться вглубь, слегка покачиваясь одной ногой, упертой в гибкую решетку. Комарова в этот момент никто не мог видеть с других концов атриума, поскольку эту часть решетки как раз прикрывал извне серый щит.

В стене виднелась ниша. Когда Комаров добрался до ниши, он обомлел — внутри зиял проход, там было нечто вроде коридорчика, скрытого от внешних взоров. Здесь при желании ему можно было бы прятаться от стражей и устроить ночлежный угол, если бы у него сохранилась способность спать. Попасть туда изнутри отсека было невозможно. Комаров перед этим проверял эти двери, они оказались не просто заперты, а заварены.

Но самое главное, что в одной из стен коридорчика красовалась великолепная, украшенная изысканными орнаментами и арабесками ложная дверь. На ней в неярком свете Комаров различал искусные старинные изображения павлинов: наверху павлин в царственной короне, по бокам павлины в разных положениях, в том числе, похороны царя-павлина, которого оплакивали грациозные павы, ниже — павлин, сопровождающий своих птенцов, при этом одного птенца он нес на спине. В самой нижней части двери был изображен павлин, клюющий змею.

То, что дверь ложная, стало понятно после того, как Комаров, немного повозившись с замком, отворил ее. За дверью обнаружилась глухая кирпичная кладка, однако в зазоре между кирпичами и дверью висело большое, почти в полный рост Комарова зеркало в изысканной оправе из благородного сплава с золотым отливом. Дело было, конечно, не в оправе, а в самом зеркале. Ведь зеркало — вещь совершенно невиданная в городе-лабиринте, во всяком случае, в местах, доступных для узников. Оно было также старинное, сама зеркальная поверхность не современной технологии, а из тонкого и хрупкого полированного металла, с небольшими неровностями и черными крапинами на серебристой глади. В отличие от двери оправа зеркала не изобиловала орнаментами. Только в верхней его части было довольно крупное изображение странной птицы, похожей на орла, но с человеческими руками, которые продевались сквозь крылья как через широкие рукава и были направлены вверх. Орлиное существо как будто взывало к кому-то наверху, а все тело этого человекоорла было испещрено очами… Это изображение как будто слегка намекало на что-то, запрятанное в дальних закоулках памяти, но было это чувство еле ощутимым, так что не удавалось на этом задержаться. К тому же Комаров впился взором в собственное отражение. Он позднее рассмотрит как следует и дверь, и раму зеркала, но не сейчас…

Комаров даже не смог бы определить, сколько времени простоял у зеркала, разглядывая свое лицо. Он был, конечно, не похож на прежнего себя. Иссохшее, измученное, почерневшее лицо насельника Свободного града, забывшего, что такое солнечный свет и до сегодняшнего дня, когда он оказался на верхнем ледяном этаже, не вдыхавшего здесь свежего воздуха. Глаза также выцвели и поражали пустотой…

И тем не менее в зеркале узнавался отблеск былого Комарова, каким он себя помнил. Света здесь было несколько больше, чем в лифте с оторванной створкой, — отраженно-рассеянный, он падал из пространства атриума. Комаров долго ощупывал морщины, рубцы и следы нанесенных ему ран на шее, скулах, выбритом лбу, вглядывался в свои потускневшие опустошенные глаза.