Днем мы еще раз сходили в баню и помылись. В этот раз «Сезам» выдал нам трусы подходящего размера: «Согласно командирскому размеру яиц», — отметил он.

Эмоции поутихли и получилось помыться основательно, а не так торопливо, как вчера. В их бане было еще лучше, чем в Зайцево. Здесь были и веники, и настоящая парная с огромным запасом горячей воды. Административный талант Адика развернулся тут в полной мере. После бани я стал смотреть кино, а Женя пошел пообщаться со своими «семейниками». Постоянно выпадая из реальности, я не мог уловить смысла фильма.

«Что с БК? И почему так долго нет докладов от командиров групп?» — лезли в голову мысли.

Я оглядывался по сторонам в поисках рации и, вспомнив что я в Клиновом, немного успокаивался. Странное состояние раздвоенности не покидало все это время.

— Тебе нужно расслабиться и отдыхать. У тебя осталось всего полдня.

«Ага. Сейчас ты расслабишься, а потом не соберешься. Что ты будешь делать завтра? Пора собираться домой… На передок», — лез в голову человек в балаклаве.

— Да дай хоть в кино потупить! — злился я на самого себя.

«Пока ты тут тупишь, там накат идет. Кто там командовать без тебя будет? Кто их заставит нормально воевать? — напирал вояка — Хорошо хоть всего два дня дали. А то совсем бы тут размяк и домой к родителям захотел…».

— Да пошел ты! — разозлился я окончательно.

Я решил упорно смотреть в экран, не особо вникая в содержание.

Поспать так и не удалось. Я выполз на улицу и оказался в полуразрушенном поселке. Жилые дома легко отличались от нежилых наглухо забитыми окнами. Светомаскировка соблюдалась, чтобы украинские артиллеристы не смогли прислать нам новогодние подарки и фейерверки. Клиновое периодически обстреливали, чтобы мы не расслаблялись. Хозяйственный Адик стащил к автомастерской несколько ржавых тракторов и машин, которые они хотели поставить на ход для нужд эвакуации и доставки. Немного пошлявшись по улице, я зашел на «Малину» и застал там всю честную компанию. С первых минут я понял, что сейчас отрабатывается программа под названием «Воспоминания ветеранов», и солировал там, естественно, «Сезам». В комнате сидел он, Женя, несколько бойцов, которых я знал поверхностно, и старшина отделения «Мамай».

— О! Командир! Заходи. А мы тут вспоминаем, как из лагеря ехали.

Я присел на стул, мне тут же передали стакан с «конем», и я стал слушать «Историю лучшего взвода седьмого штурмового отряда в исполнении народного артиста Адика. В основном он рассказывал историю старшине, с которым уже был на дружеской ноге.

— Помнишь, — спрашивал Адик Женю, — после двух часов ночи нас начали грузить по машинам? Шмотки наши отдавать, которые у нас на личном были. И в пять утра мы стартанули.

Женя кивнул, и он переключился на слушателей.

— Приехало нас четыре зоны. Смоленские приехали — две зоны. Все первоходы со «строгого». И наши — две зоны.

А мы уже экипированы, — «Сезам» расправил плечи и сделал пальцы веером. — Мы же на швейке работали. Мы уже себе все понашили. Нас грузят в самолет. Охрана, — он присвистнул, — спецназ ФСИН, еще кто-то. В два мы вылетели, в три прилетели в Ростов. Нас там в ангарах раздели до трусов. Все нашитое, все, что с собой брали, выкинули. С одной стороны в одних тапках в ангар заходишь, контракт подписываешь, с другой — выходишь уже экипированный.

— В Молькино не так было, — вклинился боец, по всей видимости из Вэшников.

— Так вы вольные. А мы зеки, — поднял палец вверх Адик. — Конечно не так будет. И нам там все, короче, выдали, кроме шлемаков, броников, оружия. Полностью экипировка: нательник зимний, нательник летний, флиска, все, все, все… Верцы. С другой стороны выходишь, и обратно в автобусы грузят. И поехали. Куда едем? Непонятно. Ехали шикарно! Сначала автозак, потом самолет, потом автобус. Вальяжно, на расслабоне.

Адик развалился в своем кресле показывая, как вальяжно он ехал на войну.

— Панорамные эти окна. Оставалось, в натуре, только в космос взлететь. А кто-то на вертолете еще улетал, после самолета. Осознание, наверное, еще тогда не пришло. Все прикольно пока. Адреналин. Нас покормили там, выдали оружие, магазины, анкеты заполнили. Легли спать.

Незаметно для самого себя я стал выпадать и терять нить повествования. С детства рассказы про зоны и пересылки вызывали у меня отторжение. Воровская романтика была не моей темой. Я стал рассматривать обстановку дома.

«Судя по очень низким потолкам в доме, видимо, жили дедушка с бабушкой, — решил я. — На стене портрет девушки с букетом цветов… Наверное, внучка?».

— Разбудили ночью, — включился в рассказ Женя. — Кипишь был какой-то с таджиками. Потом дождь пошел. Нас грузят в Уралы, по пятьдесят человек. Набили всех как в «Столыпин».

— Стали выгружаться, кричат: «Взяли шмурдяк и бегом!».

Ну и начались эти тренировки. Две недели нас дрючили. Инструктора были отличные, — перехватил инициативу Адик. — «Конкистадор» был за главного. А «Бампер» с «Балаганом» были лучшие! Особенно «Бампер». Все переживал, что нас учить нужно, потому что подохнем все, если не научимся. С душой относился.

«Сезам» посмотрел на меня с улыбкой и продолжил.

— Две недели проходит и нам говорят: «Приехали отбирать во взвод. В спецназ бля!».

Адик заржал в полный голос так, что все невольно засмеялись с ним.

— И мы с третьего этажа смотрим: «Урал» подъехал, а из него выпрыгивает такой амбал здоровый с пулеметом — «Калф» — царствие небесное. Две недели не мог его с вашего ангара забрать, когда убило его.

— Потом «Сверкай» вылез. Потом остальные, — добавил Женя.

— Их тридцать человек приехало. Я думаю: «Ладно, посмотрим».

— «Конкистадор» нас отбирал в первую сотку. Сначала тех, у кого опыт участия в войне. Потом физику разную. Бег на сто метров. По двое в полном обмундировании. А утром начали распределять.

Адик опять посмотрел на меня.

— Построили. Хер знает, что происходит вообще. Кто командир? Кого на хер послать? Тоже непонятно. Все в балаклавах. Стоим, короче. Говорят: первая разведка. Один там:

«Я разведка!». Думаю: «Какой ты разведка? Я-то служил сам, знаю че такое разведка». А я че-то ну не спешил, — продолжал Адик рассказывать «Мамаю» и остальным, какой он хитрый и как умеет поймать судьбу за бороду. — В итоге говорят: «Все остальные в третий взвод». И мы вот как стояли — нам вообще было похер. Нас в третий взвод. Я так прикинул, смотрю: «Моряк» во втором взводе. Кто-то еще в первом взводе.

А они-то нас еще не знают. Мы-то друг друга уже знаем в лицо. Я впереди стоящему говорю: «Слышь, ты откуда?». Он: «Со Смоленска». Я говорю: «Братан. Иди ищи своих. Тут только брянские». И «Моряку» маякую: «давай сюда!». И так получилось, что у «Констебля» во взводе все свои, все матерые собрались. А че? У «Абакана» двадцатка сроку. Похищение с убийством. «Айболит» с убийством. Я, «Цистит» — такие же. «Зеф» к нам прибился, хотя он типа на «блатной педали». В основном одни убийцы и разбойники.

— Разбойники… — не выдержал и засмеялся я. — Вот мастак ты чесать.

— Так и есть. Стою никого не трогаю. А он выглядывает: «Мне нужен пулеметчик. Смотрит именно на меня и кричит: «Ты будешь пулеметчиком». Ну ладно, пулеметчиком — значит, пулеметчиком. Еще там штат смотрит свой: «Гранатометчик нужен. Будешь гранатометчиком!». Я говорю: «Дак я же пулеметчик?». А потом вообще взял и подставил меня — командиром назначил. Реально подставил.

— Просто это воля Бога. «Тебе было предначертано», — сказал я Адику.

— Нифига ты подвел?

— Я тебя выбрал потому, что ты как хулиган школьный с последней парты. Они все со своим мнением. С активной жизненной позицией. Она может быть деструктивной, или конструктивной, но своя. Ребята со стрежнем. И я понял, что ты там рулишь.

— Серый кардинал, — вклинился Женя и засмеялся.

— Смотри, все очень просто: я вас никого не знаю, ваших тюремных законов я не понимаю, но ты-то знаешь, и они тебя слушают. Просто грамотно делегировал власть. Я спрашиваю с тебя. Ты спрашиваешь с них.

— И знаешь, как он сделал? — стал он рассказывать «Мамаю». — Он мало того, что мне это сказал, а, чтобы закрепить, он зашел к «Крапиве» и ему еще сказал, что я теперь командир.

— Ну что тебе плохо что ли? Человеком стал с подачи «Констебля», — поддержал меня «Мамай».

— Вот вы? Человеком. Я и был им. У меня на тот момент уже рация была.

Я сидел, слушал их разговоры и понимал, что хочу обратно. Даже здесь, вдали от постоянной опасности, я расслаблялся и физически чувствовал, как становлюсь слабее.

«Как эти украинцы, с телефонами воюют? То есть ты в любой момент можешь написать домой? Тут бой идет, а тебе жена пишет: “Сын не слушается. Я устала. Денег не заплатили”. Или девушка напишет. Это же ад какой-то, а не война. Ты вроде на войне, где тебя могут в любой момент убить, а сердцем ты дома, и все твои переживания связаны не с выполнением боевой задачи, а с мирной жизнью».

Для меня лучше быть в замороженном состоянии — не чувствовать. В принципе, все хорошие книги о войне про это.

Про то, как меняется личность, под воздействием необходимости держать свои чувства под контролем, привыкая к страху, своей и чужой боли. Личность меняется под бременем необходимости быть злым, агрессивным и, порою, безжалостным. Убивая других людей, перестаешь понимать хрупкость и ценность человеческой жизни…

— «Констебль»?

Женя потряс меня за плечо.

— Есть будешь?

— Буду.

Чисто физиологически мне понравилась быть на ротации: я поел горячей еды, посмотрел фильм, сходил в баню, поспал, как смог. Но морально мне было там тяжелее, чем на передке. Когда мы возвращались обратно, я вновь почувствовал страх. Но он стал другим. Когда я ехал сюда месяц назад, это был страх неизвестности. Я не знал, что конкретно меня ждет. Теперь я знал… Этот страх был похож на страх парашютиста.

Я прыгал двенадцать раз. Когда я прыгал впервые, я боялся неизвестности. А когда прыгал во второй, третий, четвертый раз — боялся того, что уже знал. Я знал, что это опасно.

По дороге на позицию я встретился с «Басом». Он по-прежнему рулил своими ребятами и сам бегал по передку, выискивая новые безопасные тропы для подноса и эвакуации.

— Слышишь, Костя… Я тут поговорил с твоим «пятисотым». Там не все так, как казалось на первый взгляд.

— И что там? — спросил я, зная его любовь к тому, чтобы все было правильно.

— Не «пятисотился» он. Там он с остальными покусался и схватился за гранату. А они тебе давай названивать.

«Бас» посмотрел внимательно на меня.

— В общем, он пусть бегает, раз уж так вышло. А я за ним присмотрю. Так-то он мужик вроде не трусливый. За два дня смотри натаскал.

Он кивнул в сторону кучи бронежилетов, боекомплекта и перемазанных глиной стволов.

— И под минометы прет, и на передок лезет. Короче, нормально все.

— Хорошо, раз так, — согласился я.

Я добрался до своей позиции, принял дела у «Абакана», и отправил его на ротацию с Артемом Вындиным. Вындин прибился к группе Жени и стал его замом. Было радостно, что мой сосед по нарам в Молькино по-прежнему жив и здоров. Я в первую очередь решил отправлять на ротацию тех, кто зашел со мной на позиции в первый день и до сих пор был в строю.

Смеркалось, когда я стоял у входа в блиндаж и смотрел в след удаляющемуся Ромке. На моей линии круговой обороны, которая находилась в районе стелы, было вырыто четыре небольших блиндажа. Таким образом я рассредоточил бойцов, ПТУРщиков и расчет «Корда», чтобы мы не были в одном месте.

— «Сабля» — «Констеблю»? Доложи погоду?

Только успел сказать я, как буквально в метре от меня взорвался ВОГ. Вспышка яркого света и громкий хлопок ослепили и оглушили меня. Меня отбросило взрывной волной внутрь блиндажа. Я упал и ударился бронежилетом о землю. Тут же стал ощупывать в сумраке себя руками и прислушиваться к боли в теле. Ее не было. Я аккуратно встал на коленки и еще раз осмотрел себя. Ни одной дырки в новом зимнем камуфляже, который я покупал себе в Москве и привез с собой.

«Расскажешь кому-то и не поверят, — подумал я. — Странная история. Откуда этот ВОГ?».

Я стал внимательно слушать небо, но не услышал жужжания пропеллеров.

— Может кто-то стрельнул со стороны противника? Далековато.

Я автоматически перекрестился.

— Живой и хорошо.

— «Констебль» — «Сабле»? «Констебль» — «Сабле»? — орала рация.

— По-прежнему на приеме…