На шестой день нас погрузили в ИЛ-76 для отправки в Москву. Посередине брюха вместительного самолета были установлены двухъярусные шконки, на которых лежали тяжелораненые бойцы без сознания, подключенные к аппарату ИВЛ — искусственной вентиляции легких. Нас, легкораненых, разместили по бортам, и я впал в прострацию. Это было состояние безвременья. Я одновременно находился и в этом самолете, и в своем прошлом, и даже пытался делать усилия думать о будущем. Последний раз я летел на ИЛ-76 в 2000-м году из Уссурийска в Моздок, не понимая, что лечу на настоящую войну.

— Прикинь, мы выжили… — удивленно прошептал мой гражданский вояке.

— Выжили. Но дело-то не доделали. Жаль, конечно.

— Ты не понимаешь… Мы живы! По-настоящему живы!

— Не расслабляйся, — сказал вояка, расстегивая каску и ставя автомат на предохранитель.

После приземления в Москве нас встречало огромное количество машин скорой помощи, в которых было много красивых девушек-медсестер.

— Куда нас повезут? — спросил я у симпатичной рыжей медсестры с веснушками.

— Можно на выбор, — быстро ответила она и сунула мне в руки список военных госпиталей.

— Хочу сюда! В филиал Бурденко в Сокольниках! — я посмотрел на нее и зачем-то добавил: — Там у меня рядом сестра с мужем.

— Хорошо. Я отметила. Вас отвезут туда.

Сокольнический филиал находился в парке и в нем все было на самом высшем уровне. И палаты, и обхождение персонала, и еда. В палате размещалось шесть кроватей, у каждой из которых была тумбочка. На стене висел телевизор, по которому можно было смотреть бесконечные тупые сериалы, которые отвлекали от мыслей и не оставляли в голове никакой информации. У каждой палаты был свой балкончик, на котором можно было курить, глазея на парк и прогуливающихся раненых. Госпиталь был закрытым и попасть сюда можно было только по пропуску. Я выходил на балкон и автоматически искал глазами в небе «птички» и места, где украинцы могли устроить огневые точки. Мой мозг в отличие от тела по-прежнему оставался на войне.

Я был одним их немногих бойцов ЧВК «Вагнер» в госпитале и чувствовал к себе особое отношение. Штурм Бахмута подходил к концу, и все говорили об успехах «музыкантов». Когда люди узнавали, что я прямиком оттуда, большая часть из них внутренне напрягалась и замирала по стойке смирно. На тот момент о нас говорили как о подразделении из моих до мобилизационных фантазий — сплошь состоящем из профессионалов высочайшего класса. Слушая восторженные отзывы о ЧВК, я как будто сам проникался этими идеями и представлял своих сослуживцев в ореоле и лучах славы. Те, кого я еще неделю назад называл боевыми бомжами, казались мне романтичнее, стройнее и выше. При этом я стеснялся проявления удивления и легкого почитания со стороны персонала и бойцов из других подразделений. Но всякий раз слыша «Вы молодцы ребята! Красавцы!» мне было неловко и приятно одновременно.

В одно из таких общений мне опять вспомнился эпизод из чеченской компании, когда мы возвращались домой.

С нами ехал наш повар, который не был ни на одном боевом выходе. Пока мы бегали по горам, у него была возможность сделать себе красивый дембельский наряд с аксельбантами и другой мишурой, которой он обвешал свою форму.

На нашем бледном и засаленном фоне он выглядел генералом. В один из перекуров мы стали общаться с молодым капитаном из ВДВ, который рассказывал, где они воевали, и стал расспрашивать нас о нашем подразделении. Повар стал объяснять капитану, что наше подразделение круче их, и тут же нарвался на охлаждающее его боевой пыл осуждение с нашей стороны. В течение одной минуты он услышал о себе много реалистичного и нелицеприятного, что размазало его самооценку, как сопли по стенке тамбура.

Мне не хотелось быть таким поваром, и поэтому я лишний раз старался не рассказывать никаких подробностей о происходящем со мной.

— Пацаны… Все мы русские солдаты. И не важно, где мы служим. В каком подразделении. Главное, что мы все защищаем Родину, — говорил я своим соседям по палате.

Тем более, что палата у нас была замечательная. Вместе со мной лежали интереснейшие личности. Иван тоже служил в ВДВ во вторую чеченскую компанию и находился здесь после осколочного ранения у Вербового под Запорожьем.

Его призвали по мобилизации, и он уехал на войну в составе московских «мобиков». Уже по дороге к передку их подразделение попало под раздачу и понесло первые потери. Оказавшись на передке, они заступили на позиции второй линии обороны и раз в две недели меняли тех, кто был на нуле. В один прекрасный день к их позиции выкатился только прибывший на ЛБС танк «Леопард» и расстрелял их тремя выстрелами. Осколком Ивану перебило правую руку, и в тот же день он был отправлен с перекладными в госпиталь. Его война на этом закончилась. Умельцы хирурги собрали ему руку и скрепили ее спицами. Иван очень надеялся, что рука у него зарастет, и он еще сможет погонять на своем стареньком «Харлее».

— Так-то мне повезло, конечно, если вот все обстоятельства взвесить и обсудить. Я вот все думал, как я так.

Жена скоро рожать будет, а я на войне. И тут вот тебе раз, — радовался Иван счастливому стечению обстоятельств.

К нему часто приходила его молодая жена Соня, которая была на девятом месяце, и они подолгу сидели в вестибюле или прогуливались по аллеям парка. Соня была младше Ивана на пятнадцать лет и с любовью называла его «Иван Палыч».

— А как получилось-то? Повестка пришла, и Сонька говорит: «Давай расписываться! И копию создавать». Я сначала не понял, что за копия такая?! А она говорит: «Эх, какой же вы, Иван Палыч, человек несообразительный. Ты же на войну идешь. Ребенка нужно зачать на всякий случай». И получилось почти сразу.

— Так это же воля Господа! — подхватывал «Васо», который был из нас самым опытным бойцом.

«Васо» воевал еще с четырнадцатого года и отметился во многих местах. Начинал он в отдельной роте морской пехоты, которая преобразовалась в ОРБ «Спарта» под командованием «Мотора». Он принимал участие во взятии гостиницы у Донецкого аэропорта и других точек начала становления Донецкой Народной Республики.

— Время тогда было непростое. Организовывались по ходу боев. Преобразования и расширение подразделения были обусловлены постоянными пополнениями добровольцами, которые по зову сердца ехали защищать «Русский мир». Книгу можно написать целую. А то и несколько! — вещал «Васо» свесив раненую ногу с кровати. — Под песню «Донбасс вставай» парни шли в бой, не щадя живота своего.

«Васо» был человеком православным и выглядел как дородный батюшка. Когда он рассказывал свои истории, речь его звучала убедительно. Он имел прекрасную привычку поглаживать свою бороду во время рассказа и для убедительности наклонялся лицом к собеседнику, упираясь в него взглядом. В последний раз на боевом выходе они попали под украинскую птицу с «ночником», которая бесшумно скинула на них пару ВОГов. Он, как и Ваня, был москвичом из далеких девяностых. Он любил порассуждать о вечном и мечтал в конце войны помогать пацанам с посттравматическим расстройством личности. К нему тоже часто приходила жена Марина, напоминая мне о Маринке, которая была где-то рядом в Москве.

Нас, стариков за сорок, разбавляли еще трое молодых парней, которые часто разговаривали по телефону с мамами. Чтобы не слушать их личные разговоры, когда они начинали общаться, я уходил на балкон. Мне тяжело было слушать их сентиментальные беседы, и я прятался от этого на балконе, где я мог быть наедине с самим собой. У каждого из ребят была своя, не менее интересная история. С чего бы мы ни начинали разговор, он неизбежно перетекал в военные рассказы и сравнение, у кого как было в подразделении. Наговорившись и устав от этих рассказов, я ковылял на костылях на улицу и подолгу сидел на скамейке, привыкая к миру и Москве.