Никто из них еще не знал, что вынужденная остановка у моста, разрезавшая их колонну надвое, в сущности, уже разделила их всех, или почти всех, на живых и мертвых.

Всю ночь ребята из группы эвакуации собирали и выносили тела наших погибших товарищей. Их приносили и складывали друг возле друга, застывших, как поломанные куклы, в нелепых позах. Самое страшное было то, что глаза большинства погибших были открыты. Они не хотели закрывать их и покидать этот мир, они хотели видеть, что же здесь произойдет после того, как их не стало. Куда бы я не передвигался, они как будто следили за мной в полутьме подвала и молчаливо спрашивали: «Зачем ты нас туда послал, командир? Что нам теперь со всем этим делать?».

Их безжизненные тела, как гора черепов с картины русского художника Верещагина «Апофеоз войны», немым укором напоминали живым, что мы теперь в неоплатном долгу перед ними. Мне хотелось убежать и не соприкасаться с их телами и глазами даже взглядом.

— Что, неприятно тебе, «комерс»? — встал рядом с психологом, мой вояка. — Смотри, этому пуля попала в голову. Это значит, что смерть была быстрой и легкой. Завидую ему.

— Перестань!

— «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен» — процитировал он самый известный силлогизм из логики. — Странно, что ты еще к этому не привык! Люди ко всему привыкают.

— К этому не хочется привыкать.

— Тогда думай о живых. И о том, как сделать так, чтобы они не лежали рядом с мертвыми.

После подсчета «двухсотых» и сверок со списками, оказалось, что еще четыре бойца числятся в «без вести пропавших». «Птица», отвечающий за личный состав перед кем-то из главного штаба отряда, стал торопить меня с поисками.

— Нашли еще две семьи мирных, — вышли в эфир бойцы с передовой.

— Как стемнеет, нужно их в штаб эвакуировать.

— Сделаем.

Через два часа после заката в подвал привели первую семью. Их было трое. Муж и жена лет пятидесяти, одетые в теплые и относительно чистые вещи, и их сын — парнишка семнадцати лет с коробкой от армейского пайка. Они тревожно озирались по сторонам и не знали, как себя вести.

— Присаживайтесь, — предложил я. — Что у тебя в коробке?

— Крыса домашняя, — ответил парень и, приоткрыв коробку, показал мне своего питомца.

— Не бросил друга, — с большим уважением в голосе сказал я.

Мы стали общаться, и парень рассказал, что учился в музыкальном училище до военных действий и очень сожалеет, что пришлось прекратить учебу. Его отец молчал, а мать плакала, когда слушала своего сына. Вдруг отец очнулся и обращаясь ко всем нам заговорил.

— У меня там в сейфе ружье хорошее. Я охотник. Пользуйтесь.

Я смотрел на эту семью и мне становилось все больнее.

Я сопереживал им, потерявшим свой мир и всю свою прошлую жизнь, и даже боялся думать, что их ждет впереди. Хотелось быстрее их отправить дальше в штаб, чтобы они оказались как можно дальше от войны и смерти. Эти люди были мирными, и они были неуместны в ситуации, где одни люди неистово убивали других. Где все перевернулось с ног на голову, и то, что еще вчера казалось невозможным, стало нормой.

— Все самое страшное позади. Теперь вы в безопасности, — заученно стал бубнить я, сам не веря в то, что говорю.

Они слушали меня и кивали головами. Я вышел на связиста в штабе и заказал машину, чтобы их эвакуировать. После того, как я получил подтверждение, что машина выехала, я вышел на ребят и дал команду выводить вторую семью.

— Они отказываются уходить, «Констебль». Что нам делать?

— Скажи, у нас приказ! И точка! — повысил я тон.

— У них две собаки где-то по огородам бегают. Овчарка немецкая и хаски. Без них не хотят уходить.

— Пообещайте им, что мы будем их искать. А пока пусть выходят. Скажите им, что командир приказал их выводить, и точка!

Как только их завели в подвал, на меня напала женщина лет шестидесяти с аккуратно подстриженными крашенными волосами, одетая в дубленку.

— Кто здесь главный?

Она обвела нас глазами и, увидев, как я кивнул, быстро подошла ко мне.

— Мы никуда не пойдем! Тут наш дом. Вы сейчас займете наш квартал, и мы вернемся домой. Нас даже украинские солдаты не выгоняли!

— Я вас очень хорошо понимаю, — включился мой психолог. — Но, скорее всего, как только мы займем ваш квартал, сюда начнут стрелять «Градами» и минометами. У вас просто нет шанса выжить в вашем доме.

— А вдруг нет? Давайте подождем!

— Давайте. Но не здесь, а в Зайцево, где более безопасно.

Мужчины, которые пришли с ней, молча слушали и не перебивали ее, видимо зная ее крутой нрав и умение настаивать на своем.

— Ладно. Но я уйду только со своей собакой! — не сдавалась она.

— Как вас зовут?

— Наталья.

— Наталья, я даю вам слово офицера «Вагнера», что мы найдем вашу собаку и привезем ее вам в Зайцево.

— Сигарету можно?

— Конечно, — ответил я и протянул блок сигарет.

Она резко и торопливо вытащила три пачки и замерла, глядя на меня. Я кивнул. Она выдохнула и взяла одну пачку себе, а две других раздала мужчинам. Распечатав свою пачку, она дала им по сигарете и закурила сама.

— Трудности с сигаретами были?

— Еще какие! — с наслаждением затягиваясь прошептала Наталья. — Добывали правдами и неправдами.

Она напоминала мне мою мать, которая вела себя очень уверенно и жестко, когда дело касалось вопросов выживания семьи. С этого момента, когда я дал ей свое слово, у меня в голове включился режим операции «Спасти собак!».

— «Япошка» — «Констеблю»? Найдите собак. Особенно хаски. И приведите их в штаб, — демонстративно, при ней, отдал я приказ бойцам.

— Сделаем, командир. Она где-то тут бегала, — быстро отреагировал «Япошка».

Через час после того, как их увезли, бойцы привели раненную овчарку, которой осколком повредило ногу. Нога была пробита, и кобель еле наступал на нее. Найти хаски бойцам так и не удалось. Журналисты, узнав про историю с животными, попросили привезти их в штаб, чтобы снять сюжет про эту ситуацию. Я привязал к ошейнику овчарки бельевую веревку и повел ее к точки эвакуации. По дороге кобель постоянно останавливался, чтобы поесть снега.

— Намучался ты, видно, дружище? — стал я разговаривать с ним, как с ребенком. — Ничего. Теперь и у тебя все позади, и сейчас мы с тобой поедем к хозяевам. Там тебя и полечат, и покормят как следует.

Дождавшись пикапа, я взял пса на руки и уселся с ним в кузов. При каждом звуке взрыва он скулил и пытался вырваться. Ему было очень страшно. Я сильнее прижимал его к себе и шептал ему на ухо успокаивающие слова, чтобы он не боялся. Мне было больно от того, что этот пес страдает по вине людей. По прибытии в штаб я передал пса «Пустырнику» и попросил накормить, напоить и полечить его. Он пообещал, что сделает все, что необходимо, и передаст его хозяевам.

Зайдя в штаб, я увидел своих знакомых журналистов Сашу и Сергея, которые ждали моего приезда.

— Хаски еще не поймали. Бегает от бойцов и никого к себе не подпускает.

— Жаль. Хотели репортаж снять про воссоединение семьи. Женщина эта так и сказала, что «собака — это мой ребенок и моя семья!», — с сожалением сказал Саня. — А ты чего такой грустный?

— День тяжелый. Погибшие. Потом мирные эти. Еще и собаки. Я собак с детства люблю. Тяжело смотреть, как они страдают.

— Держи, «Констебль» — сказал, зайдя в комнату, командир и протянул мне банку энергетика. — Я тебя что позвал? Приказ пришел. Завтра обязательно нужно всех погибших с поля боя вытащить. Обязательно!

— Понял. Будем искать и вытаскивать.

Пока я брел назад в свой дом, на передовую, голова гудела от нахлынувших воспоминаний и чувств. Как будто эти мирные, этот пацан с крысой, Наталья с ее собаками позволили мне открыть дверь в давно замурованную комнату, в которой пряталась мирная жизнь и мои переживания, связанные с ней. Мысли, картинки и целые фильмы проносились в голове непрерывным потоком, и я даже не сопротивлялся им. Я вспоминал отца и маму, брата и друзей, девчонок и свою кошку, которая жила в Саратове, и это не разрушало, а наоборот, наполняло и придавало сил.

— «Япошка» — «Констеблю»? Что с собакой?

— Ловим командир. Вокруг дома бегает, а подходить боится.

— Парни, сделайте это пожалуйста для меня, — попросил я их как друзей.

Они, видимо, почувствовали, что я прошу их не как командир, а как человек, которому необходимо, чтобы эта собака выжила и была передана хозяевам.