В этот раз, когда я вошел в штаб, у меня было полное ощущение, что я настоящий командир. Что-то поменялось в принятии своей компетенции в этой должности. До этого, когда меня называли этим словом, моя гражданская неуверенная часть всегда ставила под сомнение это звание:

— Ну какой ты командир? Самозванец! Ни опыта, ни образования.

В этот раз я не услышал этого голоса. Я заглянул внутрь себя и встретился взглядом с жесткими глазами и лицом, закрытым балаклавой с низко надвинутым безухим трофейным шлемом.

— Не ссы, «Констебль»! Я тут, — поддержал меня мой внутренний вояка.

— Благодарю за службу! — услышал я голос командира и вынырнул из себя наружу. — Вы молодцы!

«Крапива» крепко пожал мою руку.

— Служу России! — смущаясь от похвалы, выдавил я.

«А в “Вагнере” так же положено отвечать?» — успел подумать я и решил, что важно не так, как правильно, а так, как я чувствую.

Я рассказал подробности штурма, показал точки, которые мы назвали «Крит-1» — «Крит-6», и рассказал, что с шестого блиндажа прекрасный обзор на частный сектор, в который должна заходить «Пятерка». Я не имел навыка городских боев, и это пугало меня. В полях все было понятно, а в городе, где все перемешано и неясно, где свои, а где чужие, я боялся растеряться. Перед отправкой в Молькино я много смотрел роликов и репортажей о боях в Мариуполе, Попасной, Лисичанске и Соледаре. В одном из них рассказывали, как украинские морпехи отрезали группу ребят из ДНР в многоэтажке, и она держалась в окружении около восемнадцати дней. Им повезло, и они выжили. Но не всем так везло, как им.

— Видишь, как все легко получилось, — переключил «Крапива» мое внимание на позитив.

— Да, я сам не ожидал. И с «КСП» они оттянулись, и отсюда.

— Не дураки. Понимают, что, потеряв ключевые позиции остальные удерживать бессмысленно. А может потому, что это уже не 24-я ОМБр. Не упоротые нацики. А тероборона харьковская, — предположил командир, сверля меня своими колючими глазами. — Ладно. Давай отдыхай до утра. Тебя там пополнение ждет.

— Очень кстати! — решил я играть с ним на опережение.

Я понимал, что командир погонит нас дальше, тем более что РВшники уже продвинулись до «частника» Бахмута, и мы могли отстать от них.

— Там еще два объекта осталось. Думаю, в ближайшие дни их брать.

— Это правильно. Действуй!

— Перегруппируемся и начнем.

— Констебль, сейчас ты опять будешь двое суток перегруппировываться? — по своему обыкновению подколол он меня.

Когда он хвалил меня, он как будто боялся, что я тут же расслаблюсь и начну косить и филонить, и поэтому любой комплимент заканчивался обязательным мотивационным пендалем.

— Короче, даю тебе один день на твои маневры, и двигай дальше.

Несмотря на то, что он был младше меня на год, у меня была на него проекция как на отца или старшего. Я честно признавался самому себе, что избегаю с ним тесного общения. «Крапива» был колючим и неудобным в коммуникации. Он, с одной стороны, мог открыться и рассказать о себе личную информацию, но, при этом, очень четко обозначал свои границы. Я понимал, что это неизбежно, если ты занимаешь командирскую должность. Как только ты сближаешься с человеком и в тебе путается роль командира и приятеля, тебе становиться сложнее напрягать его, даже если это нужно. Наверное, он мог быть более открытым с командирами своего уровня. С теми, с кем он воевал в Африке и других местах. Иногда его пацанская часть выскакивала в виде шуток и эмоциональности. Но большую часть времени он соответствовал своему позывному. Он, как и Володя, был человеком войны. Гражданка была для него серпентарием, где было много непонятных нюансов и политики. Где все друг друга хотели обмануть и поиметь. А его мир был прост и понятен. Тут мы, а там они. Правильно все то, что помогает побеждать, и неправильно все то, что этому мешает. Однажды, когда мы вместе пошли в баню и разговорились о гражданке, он спросил:

— А как ты меня охарактеризуешь?

— У тебя нарушено базовое доверие к миру. Когда тебе кажется, что тебя хотят наебать, это не так. Это просто капиталистический мир, где каждый преследует свои интересы.

Вся история взаимодействия людей, народов и стран — это история вечного поиска компромиссов, при которых я могу удовлетворять свои потребности не в ущерб другому.

С Украиной мирным путем договориться не удалось.

— Война — это просто один из быстрых способов урегулировать этот вопрос, — ответил мне командир.

— Не самый лучший, но порой единственно возможный. «Пушки — последний довод королей».

— Кто это сказал?

— С легкой руки кардинала и первого министра Франции Ришелье, о котором мы читали в детстве в «Трех мушкетерах» на всех отливаемых во Франции пушках чеканили латинскую надпись: «Ultima ratio regis» — «Последний довод короля». Эта фраза пошла гулять по свету, тактично намекая всему миру: если калибр вашей пушки меньше, чем у нас, то с нами лучше не спорить. А сто лет спустя король прусский Фридрих II Великий повелел отливать эту надпись на своих пушках, с сермяжной немецкой простотой заявляя всем: «У кого пушка длиннее, тот Король! А у кого короче, тот может идти в жопу!».

— Немцы в плане войны были хороши. Но мы и их нагнули. И тут всех нагнем, — подвел итог дискуссии командир.

— Другого выхода у нас уже нет. Но это еще не конец истории…

— Да?

— Артиллерия считалась Богом войны ровно до 6 августа 1945 года, пока кто-то из американцев не написал на корпусе атомной бомбы «Малыш»: «Ultima ratio regum». Так последним доводом современных «королей» стало ядерное оружие, и с тех пор считается, что именно оно является самым весомым аргументом, который был предъявлен миру всего однажды, зато очень ярко и убедительно.

Пополнение прислали из «стареньких». Насколько я слышал на тот момент, «Проект К» закрыли в декабре и перестали давать ЧВК «Вагнеру» набирать заключенных. Поэтому к нам стали привозить тех, кто был набран ранее, но не был на передке, а строил «Линию Сталина». Это была линия укреплений с минными полями и зубьями дракона.

— Привет, мужики! Мой позывной «Констебль». С этого момента я ваш командир.

Я смотрел на бойцов и видел, между нами, огромную пропасть. Им было страшно, как мне три месяца назад.

— Много говорить не буду. Завтра выдвигаемся в шесть утра, пока темно. Вам каждому выдали часы, так что я за вами приду в пять сорок пять. Запоминайте самое главное: когда пойдем, расстояние между вами должно быть не меньше семи метров, если вы, конечно, хотите выжить. Двигаемся и контролируем друг друга. Слушаем меня беспрекословно. Вопросы?

Они молча покачали головой.

— Хорошо. Если сможете, то постарайтесь поспать.