Части Сибирской армии, продолжая наступление на запад, в конце марта переправились у города Осы через Каму, еще скованную льдом, и 16-й Ишимский полк под командой полковника Метелева был двинут на Воткинск. Потрепанные полки 2-й красной армии не могли сдерживать сибиряков и под их ударами откатывались.

В день Благовещения (7 апреля по новому стилю) ишимцы выбили красных из Воткинского завода. В авангарде был 1-й батальон под командой капитана Кожина, который и был встречен радостными восторгами освобожденных от красного террора жителей. Переход красных в контратаку был отбит сибиряками в непродолжительном бою, в котором принял участие также 3-й батальон ишимцев.

Вскоре подошли и воткинцы. Радость одних, горе других встретили их в родных местах. Зверства красных палачей не знали пределов. Не имея возможности отомстить восставшим против них рабочим и крестьянам, они жестоко расправлялись с их семьями, не имевшими возможности отступить за Каму при оставлении завода.

Прибывшие части воткинцев недолго пробыли в родных гнездах. Через несколько часов они должны были выступить дальше и гнать красных к реке Вятке. Их наступление было на северо-запад в направлении города Вятки. Здесь следует оговорить, что время освобождения завода в день Благовещения не совпадает с другими показаниями. Некоторые участники этих событий считают, что красные были выбиты из завода 19 апреля по новому стилю, накануне праздника Св. Пасхи.

Примерно в эти же дни был освобожден от красных также Ижевский завод. Ижевцы стали собираться домой. Это было естественно и понятно. Там, на заводе, они оставили свои дома и семьи. Доходили слухи о свирепой расправе красных палачей с их близкими, о ежедневных расстрелах. Кто погиб от кровавого террора, кто остался в живых – тревожило и волновало каждого. Наконец, они имели обещание командующего армией отпустить их домой, как только Ижевск будет освобожден.

Генерал Ханжин имел в виду другое. Убедившись, что ижевцы являются боевой единицей, способной на сокрушительные удары, он не захотел расставаться с бригадой. Сведения разведки о намечавшемся сборе красных подкреплений заставляли быть настороже и опасаться за достигнутые успехи. Генерал Ханжин не придавал большого значения своему обещанию и собирался направить ижевцев для нового удара на юг, еще дальше от их родных мест. Нарушение обещания вызвало брожение.

Полковник Молчанов хорошо узнал суровый нрав своих подчиненных. Они плечом к плечу, могучей стеной шли на врага. Так же дружно и упорно они будут добиваться исполнения данного им обещания. Он донес о тревожном настроении ижевцев и предлагал, чтобы не разрушать бригаду, отправить ее в полном составе в Ижевск. Там, побывав дома и увидев новые зверства большевиков, ижевцы с новой силой ударят по смертельному врагу. Для генерала Ханжина такое предложение означало, что бригада уйдет из его района и его подчинения. Он отверг предложение.

Ижевцы собирались самовольно уйти домой. Полетели телеграммы в штаб армии, в Ставку и обратно. Новые требования выполнить приказ, новые обещания отпустить домой… но позднее. В ответ – недоверие и подозрение. Дошло до угрозы встретить ушедших сибирскими войсками и не пустить в Ижевск. «Сколько могут выставить против нас? Положим, одну дивизию. Это нам на два часа боя», – говорили ижевцы. 29 апреля ижевцы потеряли надежду уйти домой, получив разрешение, и начали самовольный уход. Рота за ротой, в полном порядке, под командой фельдфебелей и унтер-офицеров, шли к начальнику бригады, прощались с ним и направлялись домой. Начальник бригады уговорил не брать оружия, и оно было сдано.

Еще накануне ижевцы хотели захватить своих офицеров, с которыми вышли из Ижевска. Начальник бригады разъяснил значение долга, налагаемого на офицера его почетным званием, и невозможность для них самовольного ухода. Все офицеры остались на своих постах, хотя на заводе большинство их было теми же рабочими и семьи ждали их возвращения.

Неделю тому назад за бои под Уфой полковник Молчанов был произведен в генерал-майоры. Теперь он просил отрешить его от командования и отправить в строй рядовым офицером. При нормальных условиях за все случившееся в бригаде он подлежал преданию суду. Никто не признал за ним никакой вины, и потому ни суда, ни отрешения от должности не последовало.