С левого фланга вести были неутешительные. Сейчас расскажу, в чем дело, так как это интересно, как факт бытовой. В Яркеево в мое распоряжение прибыл гусарский полк Уфимской кавалерийской дивизии{138} под командой полковника Павлова, который лично прибыл ко мне на четверке цугом, как архиерей. Впечатление он произвел на меня подавляющее как своим возрастом, так и внутренним содержанием, хотя обладал одним достоинством – пил здорово. Полк был отличный по составу офицеров и солдат, и зачем понадобилось назначать командиром этого полка офицера, не нюхавшего пороха и бывшего всю Великую войну в тылу?

Полку была дана задача охранять левый фланг отряда. Выполняя эту задачу, полк встретился с тысячным отрядом, который открыл стрельбу из орудия. Командир – в коляску, и «пошла писать губерния»: он решил, что все потеряно, и бежал с эскадронами в тыл до самого Бирска – если не ошибаюсь, 90 верст – там его остановил штаб корпуса.

Днем еще я знал от офицера этого полка о случившемся. Конечно, я не рассчитывал, что в тылу могут быть какие-либо части, кроме частей т. Кожевникова, но ведь тыл-то был угрожаем все время. Захватывались мои обозы, отдельные офицеры и солдаты. Суммируя все вместе взятое, я решил отойти в Асяново. Ночью отошли незаметно и на подводах за ночь прошли весь путь. Капитан Модестов в Асяно-ве уже никого не застал, так как красные, узнав о движении отряда, ушли опять влево.

В Асянове ко мне присоединились остальные два батальона 13-го Уфимского стрелкового полка с пулеметной командой (командующий полком капитан Карпов) и 1-й батальон 4-го Уфимского артиллерийского дивизиона. Таким образом, состав отряда был такой: Прикамский стрелковый полк: 3 батальона, пулеметная команда – 12 пулеметов, конная разведка – 120 шашек. Прикамская батарея – 2 орудия. 13-й Уфимский стрелковый полк: 3 батальона, пулеметная команда – 12 пулеметов. Уфимская батарея – 2 орудия. Гусарский же полк находился в тылу штаба корпуса и доформировывался, выполняя задачи, даваемые штабом корпуса, поэскадронно, главным образом по разведке.

Укрепленная позиция оказалась никуда негодной, окопы вырыты были посередине переднего ската в глинистой почве, обстрел только дальний, подступы же к селу и самое село в мертвом пространстве. Указал место постройки окопов внизу, обратив особое внимание на расположение пулеметов для перекрестного огня. Выбор пехотной позиции был мой конек, и в этом случае эта позиция стоила красным очень дорого.

Расположение частей было таково: Прикамский полк – правый участок от Асянова включительно до пристани Дюртюли, занимая последнюю 3-м батальоном. 2-й батальон Уфимского полка примыкает к левому флангу. 1-й и 3-й были в боевом резерве, находясь за левым флангом уступами.

Красные подошли не скоро, оправляясь от боя под Яркеевом. Батальон Уфимского полка, занимавший деревню впереди Асянова, заставил красных развернуться в 12 верстах от Асянова и целый день заставил их мотаться цепями, и только к вечеру красные подошли к Асянову и немедленно повели атаку на батальон Уфимского полка и две роты Прикамского, обстреливая окопы наверху, где несколько стрелков и один пулемет изображали силы. Красные лихо пошли на село и, подпущенные на 200 шагов, были встречены пятью пулеметами в лоб, не считая с флангов. Потеряв около 150 человек убитыми и ранеными (оставшимися на поле), красные отхлынули назад.

Утром атака началась обстрелом артиллерией – снова незанятых окопов. Еще ночью я, получив сведение, что противник силою около двух батальонов пехоты при двух орудиях ушел в обход моего левого фланга, приказал усилить разведку и наблюдение тыловому батальону моего резерва. С началом наступления, ведшегося очень осторожно и медленно по всему фронту до Дюртюлей, было выяснено, что колонна до батальона пехоты при двух орудиях движется в обход батальона, стоящего на левом фланге первым уступом. Колонна, вышедшая ночью, была под наблюдением и к 10 часам утра находилась на высоте первого уступа, идя примерно в 7 верстах влево.

Я решил, не предпринимая ничего против этой колонны, разбить сперва ближайшую колонну. Это нам удалось, но не так, как я хотел: батальон второго уступа поторопился и ударил не в тыл, а во фланг, тогда, когда первый уступ еще не мог принять участия. Противник отошел, заняв позицию во фланг, и пришлось уже нам атаковать и нести потери.

В 12 часов дня стало известно, что противник переправился через реку Белую в тылу Дюртюлей и ведет атаку с тыла на батальон Прикамского полка. Не предвидя этой возможности, так как всецело уповал на флотилию, я не имел ничего ближе чем за 12 верст, то есть батальон второго уступа слева, который в это время вел атаку. Впоследствии оказалось, что флотилия, опасаясь осеннего мелководья, самовольно ушла в Уфу, не известив об этом меня. Командир Прикамского полка, имея в резерве к тому времени всего одну роту, приказал командиру батальона в Дюртюлях самому ликвидировать обход, как оказалось, двух рот красных.

Командир батальона, оставив в Дюртюлях одну роту, благо красные с фронта были не энергичны, строя, по-видимому, всю операцию на обходах, с двумя ротами незаметно ушел из Дюртюлей, в 4 часа ударил на красных, еще не окончивших переправу, всеми силами и сбросил их в реку, частично разметав по левому берегу. Человек 30 красноармейцев мы забрали на другой день в тылу. Тут же сдалась рота в 83 человека, заявив, что они попросились в обход, прочитав мое воззвание (напечатанное на машинке), где я писал, что сдавшиеся с оружием не подлежат допросу и немедленно отпускаются по домам или остаются у меня служить, по желанию. Рота вся осталась у меня, составив 8-ю роту полка, которую распределили между 7-й и 9-й. Впредь эта рота пополнялась на общем основании и великолепно дралась. Долго еще ее называли красноармейской ротой. Итак, к 4–5 часам вечера этот обход был ликвидирован.

Я не опасался более за этот фланг, так как из опроса пленных выяснилось, что и красные послали эти две роты на авось. Весь расчет их велся на глубоком обходе двух батальонов, к которым сегодня вечером должны присоединиться два отряда товарища Кожевникова. Задача отряда: занять в моем тылу позицию и встретить наши отходящие части. Да и мое впечатление было таково.

К вечеру красные стали более энергичны и против Асянова, где они повели атаки, главным образом, на 5-ю (студенческую) роту Уфимского полка и 4-ю Прикамского. Студенческая рота буквально измывалась – подпускала вплотную и шла в штыки, 4-я рота Прикамского полка избивала пулеметами. Наша артиллерия в этом направлении не стреляла, будучи занята безрезультатной борьбой с двумя фланговыми орудиями красных. Ошибка была в том, что я не подчинил батареи начальникам боевых участков, оставив руководство ими за собой; связь же была так плоха, что обстановка меня сильно опережала. К ночи я решил на всем протяжении перейти в контратаку и, отбросив красных, отойти от Асянова, что советовал и штакор, так как по отношению к общему фронту я занимал очень выдвинутое положение.

Атака увенчалась успехом, красных отбросили. Подсчитали потери и убытки. У нас было убито 27, ранено 140–150 человек. Взято в плен 280, трупов и раненых на поле более 800, взято пулеметов пять и очень много пулеметных лент; около одного пулемета было выбито восемь номеров, по-видимому, попали под наш пулемет.

Отход начали в полночь, к каковому времени выяснилось, что обходная колонна вышла на наш путь, прервала связь и заняла деревню примерно в 20 верстах от Асянова. Эту деревню мы ночью обошли, оставив в непосредственном тылу две роты с пулеметами, с приказом в 6 часов утра обстрелять деревню и произвести панику. Паника удалась, противник бежал по старому пути, не зная, что мы освободили им главный путь. Роты присоединились к нам через два дня и сведений о противнике не имели.

Безусловно, красным был нанесен большой удар, и они оправились от него через 20–30 дней, когда смогли идти к нам на сближение. Мы отошли на 70 верст, заняв позицию в 12 верстах к западу от города Бирска. Немедленно приступили к оборудованию позиции, уже не опасаясь за левый фланг, хотя до Каппеля было около 120 верст, но я установил с его частями связь по фронту, посылая сильные конные разъезды с «подводной» пехотой. Впоследствии перешел исключительно на «подводную» пехоту, сберегая лошадей конницы.

Штаб отряда и полка расположился в 4 верстах от Бирска, где был штаб 2-го Уфимского Отдельного корпуса. Командиром корпуса был ген. шт. генерал-лейтенант Люпов{139}, начальником штаба первое время ген. шт. подполковник Пучков, а затем ген. шт. полковник Виноградов. Штаб 4-й Уфимской дивизии – начальник дивизии генерал-майор Ковальский, начальник штаба капитан Колокольников. Два штаба в 4 верстах – ив продолжение полутора месяцев, что я стоял под Бирском, никто не поинтересовался приехать в отряд и посмотреть части, посмотреть жизнь, обиход, офицеров, солдат. А мне кажется – было на что посмотреть: ведь это не была старая армия, основанная на уставах, это было новое, где часто офицер и солдат были на ты и тем не менее в бою были «начальник» и «подчиненный», способные жертвовать собой для выручки погибающего. Много было хорошего, много было плохого, но ведь строителями-то мы были сами, никто нами сверху не руководил; ведь мы были молоды, хотели работать, хотели, чтобы все было хорошо, но учителей мы не видели. Было обидно, было даже впечатление, что мы никому не нужны, заботы о нас были минимальные; нам казалось, что за нашей спиной создается та армия, которая нужна начальству, а мы должны погибнуть. Во всех отношениях мы были какими-то пасынками. Никто нас не хотел и видеть.

И вот однажды я получаю извещение, что отряд приедет инспектировать пом. нач. дивизии полковник Сахаров{140}. Подготовились. Приезжает и первым делом заявляет, что до отряда и Прикамского полка он не касается, так как Прикамский полк не числится в составе дивизии, а 13-й Уфимский полк сформирован им, в командование им он был ранен и хочет видеть полк. Поехали вместе до штаба полка, где он просил собрать офицеров, бывших при нем в полку, и за рюмкой водки вспоминали былые дела. На этом смотр и кончился. Я много раз порывался ему доложить о нуждах, подавал ведомости, но он просил прислать все в штаб дивизии, он же грязной литературой не занимается. По отъезде его капитан Карпов рассказал мне, что из себя представляет полковник Сахаров, и я уж больше на него никаких надежд не возлагал. Впоследствии, в чине генерал-майора, Гавриил Иванович Сахаров был у меня в корпусе генералом для поручений. Наряду с ним я должен отметить командира 13-м Уфимским полком капитана Карпова, как выдающегося офицера, спокойного, способного разобраться в сложной обстановке. Я знал его до Забайкалья. В 1920 году он был полковником и там только ушел из строя в снабжение.

Затем однажды я получаю извещение, что такого-то числа прибудут в Бирск две роты французских войск и командир корпуса желает показать их нашим и нас им. Что посмотреть их, как передовую часть союзников, будет приятно… и полезно. Нас же показывать им смешно, мы, по внешнему виду, не армия, а «рвань Петра Амьенского», о чем я и написал командиру корпуса, изложив заодно и все свои горечи. В один из морозных дней ноября французы прибыли в Бирск и должны быть у меня.

Великий день настал, было объявлено, что союзники прибывают на фронт, и мне было приказано в месторасположении резерва подготовить для встречи французов по одному батальону от полков. Сделано. Я лично должен был встретить командира корпуса и французов «на большой дороге на линии штаба отряда».

Встретил командира корпуса, отрапортовал ему, он меня представил офицерам французской миссии, и все двинулись вперед – 3 версты. Командир корпуса пригласил меня к себе в сани, и сейчас же мы поехали большой рысью вперед. Подъезжая, я просил генерала разрешить мне уехать вперед и встретить его с частями. Он нашел это ненужным, и части при нем выбегали из изб и строились. Он быстро с ними поздоровался, упустив или не сочтя нужным поблагодарить за службу; нервничал и спрашивал моего мнения, кто же будет командовать «на караул». Я ответил, что отдал приказ командовать начальнику моего резерва. Он на это мне ответил, что тут встречаются две нации и он будет командовать сам.

И вот вообразите картину: движется обоз из розвальней, на которых сидят «союзники», одетые в тулупы. Подъезжают. Тулупы снимаются, и показываются в легких одеждах французы. Строятся. Начинается представление «наций» друг другу, затем прохождение церемониальным маршем поочередно, то мы, то они. Наконец, наши становятся вольно, а французы показывают показное наступление.

Сзади меня стоят солдаты и говорят: «Господин полковник, да ежели бы они так наступали на красных, то ничего бы от них не осталось!» и т. д. В общем, впечатление плохое, что такие изнеженные солдаты у нас воевать не смогут.

В конце концов, перед строем говорит поручик Марто из состава французской миссии при 3-й армии. Говорит по-русски о том, что германцы сломлены на западе и теперь все союзники придут на помощь русским войскам, дерущимся против германо-большевиков. Казалось бы, речь хоть куда, но то ли уж очень смышлен русский мужик, но только впечатления поручик не произвел. В понятии вятича представляемое нам было недоброкачественным.

Для солдат-французов был приготовлен обед и чай, а для офицеров чай и бутерброды. Спиртных напитков не было по приказанию штаба корпуса, и прошло все очень вяло, натянуто. Но я все-таки спросил поручика Марто, говорил ли он о прибытии на наш фронт союзников, потому что действительно имеются об этом определенные указания сверху, или так думает подполковник Франсуа, начальник миссии? Тем же путем французы отправились в тыл.

После этого случая подполковник Франсуа и поручик Марто, а иногда и офицеры этих двух рот бывали у меня в штабе. Оба они искренне любили Россию, искренне верили, что мы не будем брошены, оба готовы были идти в бой вместе с нами. Я потом всегда с удовольствием встречался с ними.

Несмотря на спокойную стоянку, части не были одеты, тыл ничего не давал, особенно Прикамскому стрелковому полку, ссылаясь на то, что он входит в состав другой дивизии, а какой – ни я, ни кто-либо другой не знал. Пришлось самому заботиться и добывать теплые вещи для солдат. Так как денег не было, то стали обменивать спирт, имевшийся у отрядного интенданта поручика Веникова, на теплые вещи. Таким обменом были одеты полк и все тыловые части. Запасливый поручик Веников давно уже возил две бочки, и вот они пригодились.

Кстати будет сказать о составе Прикамского полка. Об офицерах я уже говорил немного, но теперь остановлюсь более подробно. Как и везде, среди офицерских чинов полка, возможно, были самозванцы, и если он не попал на командную должность, то легко мог остаться нерасшифрованным. Случай расшифрования был один, да и то участник чех, назвавшийся поручиком русской службы, а на самом деле оказавшийся вором-редицивистом. Я его судил полевым судом и расстрелял. Много офицеров ушло незаметно в тыл, пользуясь для этого отпусками, командировками и т. п.; погибло 23 убитыми и около 100 ранеными. Надо признать, что офицеры, находящиеся в ротах, были много лучше, боеспособнее офицеров в офицерских ротах. Это факт, ненормальный уже потому только, что убыль в ротах пополнялась из офицерских рот. Объясняю это только тем, что хотя командир офицерской роты штабс-капитан Новицкий и прилагал все усилия, чтобы сколотить роту, но не мог побороть внутреннего саботажа. Будь командир твердый, конечно, офицерские роты будут образцом, но у меня не было такого офицера свободного. Офицеры в ротах несли службу прекрасно, и среди них было столько героев, что перечислять их нет возможности.

Унтер-офицеров было мало, поэтому по сформировании полка немедленно начала действовать учебная команда штабс-капитана Кирсанова, перед этим формировавшего Елабужский полк. Команду он всегда старался держать в глубоком тылу. Результатов я лично не видел, но мой заместитель по должности командира полка капитан Турков 1-й говорил мне об отличной подготовке. Выпуск был сделан к наступлению в марте 1919 года.

Во главе хозяйства – интендантства – был поручик Веников, елабужский купец, знавший местные рынки. Он умело подобрал людей. Все должности, связанные с деньгами, у него занимали такие лица, как председатель Мензелинской уездной земской управы – фуражир, главный лесничий Н-го лесничества – главный артельщик. Эти герои ходили такими же обтрепанными, как любой солдат, не знали ни днем ни ночью покоя, так как, я повторяю еще раз, 2-й Уфимский корпус формировался, а интендантство работало скверно все время, пока шта-кор стоял в Бирске. Мы жили тем, что среди нашего хозяйственного управления было много интеллигентных работников, которые оказались опытнее и более знакомы с местными возможностями, чем те, кому это надлежало знать. Поэтому я не боялся давать интендантству больших задач – была уверенность, что найдутся исполнители.

Должен оговориться, что интендантство было громоздкое, так как все было в периоде формирования. Результаты были не плохи, что видно хотя бы по тому, что оперативный госпиталь по расформировании отряда был переименован в дивизионный лазарет. Во главе медицинской части стоял прекрасный организатор, молодой врач Морев. Этот человек, на редкость трудолюбивый, создал прекраснейший лазарет. Саперная рота состояла из пехотных солдат, да и во главе ее стоял малосведущий поручик Салков, офицер военного времени. Я видел также нужду в подрывной и мостовой команде. Эти две команды я старался развить и обучить. Но иногда этой ротой приходилось пользоваться как резервом.

Можно убежденно сказать, что состав полка был великолепный, но руководства там было мало. Я, командир полка, фактически им и не командовал, так как должность начальника отряда отнимала все время. Начальника штаба я не имел, так что фактически я исполнял все должности, вплоть до того, что сам писал сводки. Пробовал просить по начальству о присылке ко мне хотя бы одного офицера, знакомого со штабной службой, но мне ответили, что тыл беден так же, как и я. Это было не совсем так, как я увидел и узнал впоследствии, но не было такого человека, который мог бы откопать «окопавшихся».

Штаб корпуса перешел в селе Байки. В Бирске остался штаб дивизии. Для чего существовал последний штаб, думаю, что и теперь никто не объяснит. Части дивизии формировались в тылу, в Златоустовском уезде. Казалось бы, и штабу надлежало быть с тремя полками, а не с одним. Выходило, что были штабы, а войск не было.

Упустил еще один факт, который нужно отметить. Еще находясь в Бирске, комкор предполагал перейти в наступление моим отрядом, усилив его подходящим 21-м Челябинским стрелковым полком, которым командовал лихой штабс-капитан (фамилии не помню).

Как только полк пришел в Бирск, он вместо подготовки к бою начал месить церемониальным маршем улицы Бирска, показывая себя генералу Люпову и населению. Любовь к парадам еще не прошла у генерала, а кончилось это очень неблагополучно. Полк, тесно расположенный в городе, скоро заболел тифом, да так, что о наступлении не приходилось и думать. В частях на фронте тифа не было.

Доходит до нас слух, что в Омске случился переворот и адмирал Колчак объявлен Верховным Правителем. Штаб корпуса не только молчит, а присылает в отряд семь человек агитаторов в пользу Директории и формирования русско-чешских полков (эсеровского формирования). Паршивое было положение. Допустить в части не хотелось, тем более что в отряде ничего эсеровского не было. Переговорил с командирами полков и решил отправить адмиралу Колчаку телеграмму с признанием и поздравлением. Агитаторов отправил восвояси с предупреждением, что если явятся вновь, то будут арестованы. Посланный с телеграммой офицер должен был, через знакомых штаба корпуса, добиться передачи телеграммы в Омск при себе и тогда доложить мне. Когда это было сделано, я подал рапорт по команде с приложением копии телеграммы. Через несколько дней генерал Люпов послал телеграмму о признании с приветствием адмиралу Колчаку.

Итак, штаб корпуса выбыл. Обстановка складывалась так, что штаб дивизии тоже должен был отправиться в тыл. В это время между Байками и Бирском появились какие-то красные со стороны Сарапула, и дорога была небезопасна. Штадив выехал в далекий объезд через Уфу, как путешественники.

Штаб корпуса, отходя в Байки, отходил ко всему корпусу, здесь же оставались два полка слишком впереди, тогда как около Байков собирались части 4-й Уфимской дивизии – 14, 15 и 16-й полки; 8-я Камская дивизия, сформированная из Пермской дивизии, прекратившей свое существование, из полков 29-го Бирского, 30-го Аскейского, 31-го и 32-го Прикамского стрелкового полка. Таким образом, мой отряд принадлежал к двум дивизиям, также и артиллерия. С выбытием из Бирска штадива я переходил в подчинение командующего Самарской группой генерала Войцеховского (штаб – Уфа); мой штаб – Бирск. Тыл мой переносился с направления на Байки – на Уфу.

Как-то сразу почувствовалась твердая рука вверху; начать с того, что генерал Войцеховский вызвал меня к прямому проводу, расспросил о состоянии отряда, дал полную ориентировку, а также много указаний. Разрешил во всякое время, если я найду необходимым, вызывать его к проводу. Я так уже привык, что сильных в тылу беспокоить не полагается, что не решился ни разу воспользоваться таким разрешением, но генерал Войцеховский много раз вызывал меня к проводу и всегда давал исключительно полезные советы.

Каппель приближался к Уфе, истощив все свои силы после ухода с фронта чешских частей. В его распоряжении находились три отдельные бригады – Казанская, Симбирская и Самарская, – в общей сложности едва ли насчитывающие 4000–4500 отличных бойцов-добровольцев. С ними он делал чудеса, разбивал во много раз превышающего противника. По ориентировке генерала Войцеховского – он окончательно выдыхался. С востока шел 6-й Уральский корпус, но едва ли он сможет предупредить занятие красными Уфы. Мне осторожно было указано, что через несколько дней удержание Бирска не представит особой выгоды. Я и сам отлично понимал, что с занятием Уфы красные легко перережут мой тыл и я могу быть отброшен в горы.

Красные пробовали несколько раз неожиданно атаковать нас, но не чувствовалось у них никакой уверенности. Но вот стало известно, что к ним прибыли какие-то части, и сразу их разведка стала настойчивой, нахальной. Мы к этому времени мобилизовали около восьмисот человек, которых поделили между полками. Среди этого пополнения поднялась сильная агитация за избиение офицеров и т. п. Контрразведка доносила, что агитация пользуется успехом. Я предложил командирам отправить все пополнение в обозы 2-го разряда, где и заняться их обучением, но командиры не согласились с этим, считая, что такое незначительное число не может повлиять на действия добровольческих полков.

Как-то ночью красные выбили из окопов части Прикамского полка. Утром положение было восстановлено, но ни одного мобилизованного не было в полку, все перешли к красным. Не жалко было их, жалко было винтовок. После этого случая 13-й полк согласился со мной и прислал всех ко мне. Осмотрев их, я решил никуда их не отправлять, а распустить по домам. Уж слишком они были не воинственны, с очень плохим душком; я был убежден, что, если красные их возьмут к себе, результат будет таким же.

В это время обстановка сложилась так, что надо было опасаться красных с севера, где действовали, с нашей стороны, два эскадрона гусар, подчиненных мне. Пришлось общий резерв перевести в Бирск и увеличить его; весь 13-й полк был оттянут в резерв – два батальона за прикамцами и один – в Бирске; но скоро пришлось еще один батальон перевести в Бирск, так как появилась угроза с востока не только Бирску, но и тыловой дороге. Случилось это потому, что отряды, оперирующие к северу от Бирска, на направлениях к Сарапулу и другим пунктам на Каме, частью отошли, частью были оттеснены к району Байков и севернее. Промежуток между Байками и Бирском был свободен от белых войск. Два эскадрона, конечно, не могли оказать сопротивления продвигающимся красным и очень часто после стычки отскакивали в Бирск; когда это повторилось несколько раз, я поддержал их пехотой, по роте за каждым эскадроном, и дело пошло успешнее.

Угрозы с севера и востока так меня не беспокоили, как возможность отхода моего левого фланга и захват тыловых путей. Прорыв между

Уфой и Бирском не только не оборонялся, но никем и не освещался. Как-то я говорил с генералом Войцеховским по прямому проводу, и он, выслушав меня, сказал, чтобы я продержался в таком положении 2–3 дня и отошел на юг, прикрыв пути с севера и запада.

В эту же ночь красные начали обстрел артиллерией, в 8 часов утра перешли в наступление по всему фронту прикамцев и потеснили центральные две роты, будучи отбиты в остальных пунктах. Затем красные почему-то отошли в исходное положение. С севера получено донесение, что отряд из одной роты и одного эскадрона ведет бой с тремя ротами красных в 17 верстах от Бирска. Я отдал приказ в ночь отойти всем частям в Бирск, заняв позицию по правому берегу реки Белой. Ночью красные вновь начали обстреливать артиллерией оставленную нами позицию, а утром повели наступление против арьергарда. Заняв оставленную нами позицию, красные далее не продвигались, весь день оставаясь пассивными.

Я совершенно не мог понять, почему они так осторожны, и невольно мозг работал в направлении какого-то глубокого обхода и, конечно, наперерез моему пути. Повторяю, обхода с востока я не боялся, так как эскадрон вел разведку в 30 верстах и ничего еще не обнаружил. Конная разведка прикамцев вела разведку на юг по левому берегу Белой на 25–30 верст и ничего не обнаружила. Силы красных были более наших на 1 полк и 8 орудий (на наших 4 – у красных было 12 орудий). Большое превосходство артиллерией – это было все, так как морозы были до 20° и люди на позиции долго оставаться не могли – борьба шла за помещения.

Но вот с севера послышалась артиллерийская стрельба, заговорили все 12 пушек с запада по Бирску (городу, а не позиции). Выпустив несколько очередей, стали осыпать гребень нашего берега и повели атаку в лоб по льду. Наши четыре орудия, поставленные с расчетом бить картечью по цепям, успели выпустить по четыре снаряда, как все бросились бежать. Атака захлебнулась. Ночью красные с севера, сбив наши части и с запада, в обход с юга повели наступление и сбили наши части южнее города (мое мнение – что мы не успели занять позицию, прозевав начало движения красных).

В городе загорелся казенный винный склад, охранявшийся 1-м батальоном 13-го полка, который весь был магометанский, и этот батальон весь перепился. В городе начался большой беспорядок, я приказал отходить, взяв один батальон прикамцев в свое распоряжение, и приступил к очистке города от пьяных. Удалось это частично – думаю, что наши потери пьяными и замерзшими превышали 400 человек. Магометанский батальон оставил до 200 человек. Исхожу из того, что всего потерь было около 500 человек, а так как ночная стрельба мало действительна, то и отношу ⁴/₅ ^на пьяных. Потом красные говорили, что ими было взято в плен около 400 человек и около 100 осталось убитыми (замерзшими). Во всяком случае, красные могли торжествовать.

Отошли мы без помехи, хотя именно этот раз я боялся преследования, да и уверен: покажись хотя бы сотня конницы – было бы плохо, поднялась бы паника. Артиллерию я пропустил первую, дав Танаевцев в охрану. Отошли на 20 верст к югу, заняли заранее намеченную позицию, прикрыв две дороги, идущие с севера на юг, обеспечив себя слева расположением 2-го батальона Прикамского полка в деревне на реке Белой, уступом. Этот батальон подчинен был непосредственно мне, а два других батальона прикрывали главную западную дорогу. 13-й полк прикрывал восточную дорогу двумя батальонами, имея 1-й батальон в резерве на западной дороге.

Днем красные уже подошли по обеим дорогам и перешли в наступление, но были отбиты. В это же время эскадроны, бывшие на левом берегу Белой к северо-западу от 2-го батальона прикамцев, вошли в соприкосновение с наступающим противником и отошли ко 2-му батальону, имея несколько отличных стычек с красными; особенно отличился прапорщик Березенич, впоследствии награжденный Георгиевским оружием.

Начиная с этого дня, красные ежедневно нас атаковали, иногда врывались в деревни, занятые нами, но начальник боевого участка капитан Карпов всегда умело ликвидировал неудачи. Особенно тяжелые бои были весь день 18 декабря: по-видимому, красным было приказано продвинуться во что бы то ни стало. Один момент был таков, что прорвавшиеся красные атаковали мой резерв, но были отброшены. За эти бои на фронтальном участке было взято пять пулеметов и около 200 человек пленных. 2-й батальон прикамцев вел бои ежедневно, но благодаря отличной позиции на правом берегу реки Белой всегда удерживал позицию, но раз вздумал перейти в контратаку и потерял пушку Маклена.

Потери за эти 10-дневные бои выразились в 1000 человек убитыми, ранеными, обмороженными и попавшими в плен. Но позиция была удержана до конца, и отошли только, кажется, 23 декабря по приказанию свыше, и уже не на юг, а резко на восток, на деревню Ивановку. Уфа была наконец сдана, и задачей Каппеля было – как-либо вырваться из боя и отойти от красных.

Моим частям необходимо было дать отдых, дать возможность оправиться после понесенных потерь, но я знал, что за мной в тылу ничего нет, и поэтому решил оттягивать полки по очереди в тыл (мой резерв), изматывая очередной полк. Сперва оттянул уфимцев, понесших потери около 650 человек. Прикамцы обещали, что будут биться за двоих, а дадут отдохнуть уфимцам. Взаимная выручка, дружба между полками никогда не омрачалась.

Общее положение отряда становилось плачевным и внушающим большие опасения. Уже не говоря про потери, которые были и без боев – обмороженными; вновь больше половины людей были без валенок – частью сожгли у костров, частью износили, частью забрали в госпитали, откуда почему-то всегда возвращались без валенок, в ботинках. С полушубками было тоже плохо. На просьбы в тыл отвечали – обращайтесь в свои дивизии, но мы даже не знали, существуют ли таковые, – связи абсолютно никакой. Поступлений никаких, а нужды все больше и больше.

Прикамский полк не смог долго продержаться и, отходя, перекатился за уфимцев, так мы и откатывались до села Красный Яр (штаб) на реке Уфимке. Позицию занимал на запад в деревне Нежино Прикамский полк, а Уфимский полк занимал деревню к югу от Красного Яра одним батальоном.

Ночью я проснулся от шума на улице села, приказал узнать, в чем дело. Мне было доложено, что обоз 1-го разряда Прикамского полка, а частью отдельные офицеры и солдаты бегут из Нежина, говоря, что последнее занято красными и весь полк погиб. Бросился к телефону. Прошу к телефону командира полка и заставляю его рассказывать мне интимности его жизни для проверки. Отвечает и невероятно хохочет. Наконец он рассказывает следующее: штаб мирно заснул, когда один ординарец спросонья сказал: «красные». Немедленно все повскакивали, один прапорщик штаба выскочил в другую комнату за перегородку, по дороге свалив железную печь, из которой посыпались угли и пепел. Шум, гам, кто-то потушил свечи; наконец, стали потихоньку выбегать во двор, затем и к воротам. Полная тишина. По улице идет врач полка Ермолин, весело посвистывая. Обращаются к нему: «Где красные?» – «Не мое дело знать, где они!» В это время из резерва, куда послали дать знать, что штаб захвачен красными, бегом летит рота, которую чуть не приняли за неприятеля. Хорошо, что паника не распространилась на передовые части. Пришлось бегунов возвратить обратно.

В это же время под Уфой происходила агония частей Каппеля. Войцеховский требует, чтобы я перешел к активным действиям и притянул на себя силы красных. Стоят жесточайшие морозы. Мы без боев, одним лишь движением вперед несем потери обмороженными, но тем не менее, с плачем – это в буквальном смысле – атакуем, занимаем, отходим, снова атакуем. Был случай, когда из 2-го батальона прикамцев ноги у многих примерзли к подошвам ботинок. Все, что мы могли сделать для спасения Каппеля, мы сделали, но понесли потери обмороженными до 40 процентов всего отряда. Я не знаю, насколько нужно было Каппелю удерживаться под Уфой. Может быть, ничего еще не подошло из частей 6-го Уральского корпуса, но факт тот, что я стал бояться за части – казалось, что скоро у меня ничего не останется. Донес Войцеховскому, который ответил благодарностью за содеянное и просьбой удержать красных не более трех дней.

Мы стояли еще пять дней, и красные ничего не могли поделать с нами. Единственно, что теперь перестали занимать позиции, сообразуясь с местностью, а обороняли лишь деревни, дома, доводя дело иногда до уличного боя. Части красных, благодаря нашим отходам под прямыми углами, все время менялись, но можно не преувеличивая сказать, что ни они, ни мы не были подготовлены и воевали так, как Бог на душу положит, кустарным способом, так как мы, офицеры, занимали должности без достаточного опыта и совершенно без стажа, были кустарями, а не ремесленниками.

В это время части Самарской группы генерала Войцеховского отошли за Уфу и были сменены частями 6-го Уральского корпуса. Я же остался и вошел в подчинение командиру этого корпуса ген. штаба генерал-майору Сукину. Штаб корпуса запросил меня об обстановке, нуждах и т. д. Подробно донес, но ничего не изменилось. Лишь обещано было, что скоро я буду поддержан частями 6-го корпуса и мои части смогут передохнуть. Части мои, по отношению к частям 6-го Уральского корпуса на линии железной дороги, были очень выдвинуты. Поэтому начальник штаба корпуса полковник Петров указал мне при нажиме красных боя не принимать.

Вскоре мы и отошли к юго-востоку, прикрывая железную дорогу с севера и, приданной мне Оренбургской казачьей бригадой, проходы к реке Юрезань; затем штаб отряда перешел на железную дорогу, на разъезд Крауль, заняв небольшую деревеньку около. Это было необходимо для лучшего управления частями и связи с соседями, так как тут, между моими частями и 11-й Уральской дивизией, занимавшей позицию к западу от разъезда Крауль верстах в 10–12 (мои части 20–30 верст к северо-западу имели единственную тыловую дорогу на разъезд Крауль), был прорыв в 20–25 верст, наблюдавшийся моими гусарами и контрразведкой прикамцев.

Здесь бои не были серьезными, красные выдохлись, как и мы, но мы и красные стали применять команды лыжников в белых халатах. Мне был придан 43-й Уральский полк под командой полковника Сергеева, старого кадрового офицера, который не явился ко мне, а прислал офицера за приказаниями. Я крайне удивился, что он не пожелал повидаться со мной для получения новой ориентировки, но промолчал и отдал приказ занять деревню, занимаемую прикамцами, которых выводил в резерв. Смена произошла днем. Прикамцы решили переночевать под прикрытием сменивших и выступить утром. Ночью красные лыжники появились около деревни, обстреляли ее, и весь 43-й полк ринулся бежать в тыл, бросая полушубки и валенки, носимые на спине с вещевыми мешками. Прикамцы заняли околицу деревни и прогнали красных. Капитан Турков 1-й, донося об этом, говорил: «Отбив атаку, взял много полушубков и валенок, в тыл выслал батальон для сбора таковых же, думаю, что сегодня одна из удачных стычек, полк одену».

Уральцы докатились до меня и далее до штакора в Ата-Балашев-ской. Я просил полк взять из моего ведения, так как все равно свои части я не смогу отвести в тыл, а 43-й полк, в своей дивизии, должен принести больше пользы. Так и было поступлено.

Здесь же я получил телеграмму от начальника штаба армии генерала Щепехина о назначении меня командующим Отдельной Ижевской стрелковой бригадой, куда я должен выехать по расформировании моего отряда и отсылке частей в свои дивизии. Смена моих частей 11-й Уральской дивизией должна произойти 20 января. Получив такую телеграмму, я пришел в неописуемый ужас: было слышно, что ижевцы не дисциплинированы, бунтовщики, воевать не хотят и стоят в тылу 2-го Уфимского корпуса, занимаясь мародерством и грабежами. И вот назначают меня, молодого подполковника, когда в тылу полно старых кадровых офицеров. Не с моим характером командовать распущенными рабочими – неужели за все, что я сделал, меня шлют на верную гибель?

Так приблизительно я и ответил, прося доложить командующему армией генералу Ханжину мою просьбу – оставить меня командиром Прикамского полка. Ответ пришел в такой форме, что обидел меня ужасно: было сказано, что командарм приказывает исполнение и впредь не беспокоить его телеграммами, пахнущими чуть не большевизмом. Я смолчал.

В 20-х числах участок от меня принял командир 41-го Уральского полка полковник Круглевский. Я отдал прощальный приказ и в сопровождении двух офицеров выехал в штакор 2-го Уфимского. Полки пошли усиленными переходами по своим дивизиям. Ехали мы около недели, так как пришлось пересечь Уральский хребет и двигаться на север.

В селе Дуван представился временно командующему корпусом генералу Джунковскому{141}, который указал мне получить все сведения об Ижевской бригаде от начальника штаба подполковника Пучкова и сговориться с ним. Последний дал мне все данные о бригаде, я познакомился с последними донесениями командующего бригадой о состоянии обмундирования и пришел к выводу, что требовать что-либо от бригады невозможно, не снабдив ее самым необходимым. Кое-что обещал дать подполковник Пучков, от которого я узнал, что в предполагаемое наступление в конце февраля бригада в числе наступающих.

Донес свои заключения, из знакомства по бумагам, командующему армией и получил ответ, что все требования мои по части снабжения одеждой будут выполнены, но мне ставится в задачу при приеме бригады выяснить, «способна ли и пойдет ли бригада в наступление», и донести командарму. В штакоре мне указаны были и места сосредоточения для движения в боевую полосу, было указано, что я, по-видимому, войду в состав 3-го Уральского корпуса горных стрелков.

Я решил поехать в расположение Прикамского полка и проститься с чинами его; провел в полку день и, сердечно провожаемый, выехал в расположение штаба Ижевской бригады, предварительно известив о моем приезде. По дороге ко мне присоединились капитан Агапиев, назначенный временно начальником штаба бригады, и доктор Шиляев, назначенный бригадным врачом. Въехал в селение около 10 часов ночи. На улицах никого, некого спросить, где для меня приготовлена квартира. Наконец встречаем верхового, который оказывается комендантом штабрига поручиком Саламатовым, выехавшим встречать меня на свой страх, так как командир бригады штабс-капитан Зуев и начальник штаба штабс-капитан Баев, получив мою телеграмму, распоряжений никаких не отдали. Приказал везти себя в штаб бригады, так как квартиры отведено не было. Там нашел, в невероятно растрепанном виде, старшего адъютанта по оперативной части прапорщика Ещина и по хозяйственной – прапорщика Коновалова. Приказал освободить для меня и приехавших со мною маленькую комнату.

Немедленно отдал приказ о прибытии и вступлении в должность, а прибывшим со мной – вступить в исполнение обязанностей. Вслед за этим отдано было приказание на завтра, в котором указывался час представления мне всех начальников отдельных частей, которых представлять должен штабс-капитан Зуев. Так я был желателен офицерскому составу бригады, занимавшему командные должности. Взялся за гуж – будь дюж!

Было неприятно, и почти всю ночь я не спал, обдумывая дальнейшие шаги. В их представлении я был враг, приехавший их всех сменить, но они глубоко ошибались – мне назначен штаб, так как бывший не был способен к работе, а строевых начальников я не намерен был сменять, пока не удостоверюсь в негодности. Ночью же познакомился заочно с командным составом всей бригады.

Командующий бригадой штабс-капитан Зуев (военного времени)

Начальник штаба штабс-капитан Баев (то же)

При штабе: Образцовая отдельная стрелковая рота – поручик Коновалов (1914 года)

1-й Ижевский стрелковый полк: командир полка поручик Михайлов{142} (военного времени)

Командир 1-го батальона штабс-капитан Астраханцев (военного времени)

Командир 2-го батальона прапорщик Евдокимов

Командир 3-го батальона поручик Ложкин

2-й Ижевский стрелковый полк – командир полка подпоручик Ляпунов (военного времени, не бывший на фронте)

Командир 1-го батальона штабс-капитан Посносов

Командир 2-го батальона штабс-капитан Гребенщиков (из солдат)

Командир 3-го батальона штабс-капитан Куракин (военного времени)

Ижевский артиллерийский дивизион – командир дивизиона прапорщик Кузнецов (военного времени)

Командир Гаубичной батареи штабс-капитан Яковлев

Ижевский кавалерийский дивизион – командир дивизиона прапорщик Орлов

Командир 1-го эскадрона (из солдат)

Командир 2-го эскадрона – прапорщик Багиянц{143} (рабочий)

Запасный Ижевский батальон – поручик Смолин (фельдфебель-гвардеец)

Интендант бригады – полковник, старый артиллерист, всю службу проведший в Ижевском заводе.

Общий состав бригады 7500 человек.

Вот те лица, которые представились мне 8 февраля 1919 года.

Я указал им, что никаких перемен делать не собираюсь, все они себя покажут в бою. Штабс-капитану Зуеву и Баеву было тяжело, я видел, поэтому я им сказал, что если они пожелают, то могут ехать в Омск в академию Генерального штаба слушать курсы, за что они благодарили, а я это выхлопотал заранее, чтобы убрать их из бригады.

Затем я отдал приказ на движение на новые места и во время пути несколько тактических учений и инспекторские смотры. Приказ состоял на параллельное преследование. В течение трех суток дороги шли параллельно в 6–8 верстах. Части выполнили задачу удовлетворительно. Я с начальником штаба проверял обе колонны, переход сделан был даже весело, все были заняты делом и старались. Донесения составлялись правильно, охранение в пути и особенно на ночлеге было отличное. Я порадовался. Пришли на новые места, и я немедленно начал принимать полки. Штаб бригады был в селе Михайловском.

Постараюсь более подробно описать их, так как на основании этих смотров я должен вынести впечатление – пойдут или нет в наступление. Первым я смотрел 2-й полк, составленный из крестьян деревень, окружающих Ижевск. В полку находилось 1500 штыков, пулеметная команда в шесть пулеметов, команда конных разведчиков – 40 лошадей (не сабель, так как ни таковых, ни седел почти не было, сидели на подушках). Полк был выстроен развернутым фронтом с оркестром на правом фланге. Подходя к полку, я прежде всего обратил внимание на оркестр; одеты они были грязно и пестро, один тип был в цилиндре, многие в женских кацавейках, в лаптях, валенках, сапогах, ботинках. Остановил музыку, поздоровался, ответили дружно и продолжали играть встречу. Пошел по фронту полка – винтовки держат отлично, не шелохнутся, видны старики прямо дряхлые, а рядом юнцы по 16–17 лет. Поздоровался, отвечают дружно, но не «господин полковник», а «Ваше Высокоблагородие»; к ноге взяли отчетливо. Спросил командира полка, почему отвечают не «господин полковник». Тот растерянно заявил, что это и для него неожиданность. Потом выяснилось, что так решили отвечать старые солдаты. Объяснил полку, что надо отвечать так, как теперь принято. Обходил роты, разговаривал с офицерами и солдатами, впечатление отличное, единственная жалоба на снабжение; отношения между солдатами и офицерами дружеские, все одеты одинаково плохо; все офицеры знают своих подчиненных, как близких родных. Разговаривая со стариками, я натолкнулся на картину – в строю отец 64 лет и сын 18 лет, стоят рядом; отец говорит, что при наступлении он еще хорош, а вот при отходе ему тяжело, не может успевать за молодыми; сын говорит о боязни за отца, но оба хотят бороться против большевиков. В ротах солдаты, говоря о ротном, называют его по имени-отчеству; так и этот старик говорит: «Да нам хорошо воевать, Петрович (ротный) у нас храбрый и справедливый, одно слово, отец». А отцу-то едва ли исполнилось совершеннолетие. Я вызвал всех солдат старше 50 лет, таковых оказалось больше полусотни. Я им объявил, что все они переводятся в интендантство, а оттуда будут взяты более молодые; не преминул поблагодарить их. Произвело впечатление, из строя послышались возгласы: «Правильно!», «Справедливо».

Произвели на меня особое впечатление пулеметчики, молодец к молодцу, все почти фронтовики. Они мне заявили, что они были в числе восставших в Ижевске, хотят мстить большевикам и просят скорее отправить на фронт.

После обхода я говорил со всем полком, указал, что я, приняв бригаду, поставил себе задачей подготовить их в кратчайшее время к наступлению. Без теплой одежды я не поведу их в бой. Чтобы оправдать наше существование, необходимо как можно скорее идти вперед и освобождать родные края. Говорил о том, что им еще не приходилось воевать с большевиками бок о бок с другими многочисленными частями Русской армии.

Мне не дали кончить и начали говорить, что кто-то распустил слухи, что ижевцы не пойдут в наступление, но это неправда, дайте одежду, и мы покажем, как надо воевать. Я отвечал, что не сомневаюсь в их доблести и уверен, что полк прославит себя. Уезжал я под крики «Ура!». Я был растроган всем – и их видом, и их сердечностью.

Капитан Агапиев встретил меня и спросил, буду ли я доносить сегодня командарму. Я ответил, что сейчас напишу телеграмму. Я ее помню: «Смотрел 2-й полк, пойдет, прекрасная часть». В тот же день послал большую телеграмму командарму о необходимости снабжения по всем требовательным ведомостям в кратчайшее время, до нового продвижения по фронту.

На следующий день смотрел 1-й полк тем же порядком. Выправка несколько хуже. Состав – исключительно рабочие Ижевска, прежде не бывшие в строю. Состав – 1500 штыков. Пулеметов восемь. Пулеметчики влюблены в свое дело. Настроение боевое, в бой пойдут дружно. Обмануться нельзя, обещают показать, что такое ижевцы.

Отношения между офицерами и солдатами те же, что и во 2-м полку. Особо отличное впечатление производит конная разведка полка – 120 шашек, солдаты исключительно казанские татары из деревень кругом Ижевска, в большинстве служившие в кавалерии, на прекрасных лошадях, прекрасное снаряжение как конское, так и людское; ставная ковка, свой отличный кузнец; два пулемета Льюиса и один Максима, возимый на очень маленьких санках, номера конные. Впоследствии эта команда выполняла самые невероятные задачи боевого характера, но она обладала одним недостатком, с которым я боролся все время, – любили пограбить. И когда говорили, что ижевцы грабят – это надо было всецело относить на счет этой команды. Также выбрал всех стариков – их оказалось менее 20.

После смотра я спросил командира полка, можно ли быть уверенным, что полк выполнит любую задачу. Поручик Михайлов ответил, что если он сумеет решить задачу, то полк исполнит ее наилучшим способом. Затем он выразил недоумение, что ижевцы могли бы не пойти в наступление: тогда зачем они восстали и ушли из Ижевска? Указал, что в полку много очень ценных квалифицированных рабочих, которых необходимо отправить в тыл, где они могут принести большую пользу. Я приказал представить список всем частям, а по получении донести о числе таковых в штаб армии.

Следующий смотр – Ижевского кавалерийского дивизиона. 1-й эскадрон – вполне строевая кавалерийская часть – всадники, лошади, снаряжение хорошее, во главе бывший вахмистр. Эскадронное учение по сигналам произвели отчетливо. Тактическую задачу эскадрон выполнил быстро и толково. 2-й эскадрон – с бору да с сосенки собранные люди, посаженные на коней, в большинстве на подушках; ни шашек, да прямо-таки ничего нет, и во главе бывший рабочий, прапорщик Багиянц. Никакого учения показать не могли. Приказал дать инструкторов из 1-го эскадрона и в короткий срок, три недели, обучить эскадрон действию в поле. Приказал построить дивизион для перехода в атаку на указанную высоту; командир дивизиона не смог этого сделать, да я увидел, что он не знает и эскадронного учения. Закралось сомнение, не самозванец ли. Заменить было некем, а то бы я ни минуты не сомневался.

Пулеметная команда – два пулемета, хорошо обучены; указал, что в первых же боях должны раздобыть еще два пулемета. В общем, впечатление от дивизиона плохое. Был не дивизион, а один эскадрон. У командира дивизиона штаб из пяти офицеров, ему подобных. Обещал выслать для руководства штаб дивизиона. Промелькнуло желание конную разведку 1-го полка обратить во 2-й эскадрон, но это было трудно, потому что команда и полк сроднились, да я и по опыту знал, что в полку должна быть своя конница; решил пока никаких перемен не делать.

Следующий смотр – Ижевскому артиллерийскому дивизиону. Не скрою, к смотру я тщательно подготовился, как и к смотру Кавалерийского дивизиона. Я ожидал увидеть массу недочетов при наличии во главе прапорщика без какого-либо боевого стажа, и я не поверил тому, что увидел. Это была отличнейшая часть во всех отношениях. Думаю, что если бы вместо меня был кадровый артиллерист, то он плакал бы от умиления. Я не знаю, чем это объяснить, но к прапорщику Кузнецову относились все подчиненные с уважением, и я скоро его полюбил и уважал, как боевого товарища. Я думаю, что просто он родился с большим артиллерийским талантом. Я видел впоследствии, как он вел стрельбу дивизионом, и как соседи, так и красные знали ижевскую артиллерию – из шести пушек она обращалась в десятки пушек. Номера были обучены так, что лучше, я думаю, невозможно.

Пушки возились на санях, изобретении ижевского мастера Берсенева. Они могли идти по крутому склону, не переворачиваясь; там, где могла пойти конница, проходила и артиллерия; глубина снега измерялась только возможностью пройти лошади, сани шли поверху, не проваливаясь. Изготовка к бою – одна минута. Единственный недостаток – нехватка седел для ездовых. Лошади прекрасные, втянутые в работу, комплект полный. Зарядные ящики в разобранном виде находятся в запасном батальоне в артиллерийском запасном взводе, снаряды возятся на приспособленных дровнях парой лошадей. При батареях возится по нескольку орудийных замков ижевского образца, так что захваченное орудие без замка начинает действовать немедленно.

После смотра я выехал в штаб, но поднялась вьюга, кучер потерял дорогу, и я неожиданно вернулся в деревню, занятую артдивизионом. Делать нечего, пришлось заночевать. Вечер я провел в дружной артиллерийской семье. В одной из батарей был капитан артиллерии; разговаривая с ним, я спросил его, почему Кузнецов командир дивизиона, а не кто-либо другой. Он ответил мне, что все признали его лучшим артиллеристом, что он очень серьезно изучил артиллерийское дело, а на практике он виртуоз. Я это увидел позже, когда началось наступление.

Смотр Ижевского запасного батальона был произведен мною поверхностно, так как не было времени, а интендантство и медицинскую часть не пришлось совсем увидеть перед наступлением. Ижевский запасный батальон состоял из двух рот 1-го и 2-го полка, артиллерийского взвода, кавалерийского полуэскадрона, саперной полуроты и нестроевого взвода. Из этих частей части получали укомплектование, сюда возвращались из госпиталей после ранений и болезней, здесь поправлялись, здесь подучивались, благодаря неустанным трудам командира батальона поручика Смолина. С большой благодарностью вспоминаю этого офицера-труженика. Он стремился в бой, я же неуклонно его удерживал, так он был необходим там, где нужно было применить настойчивость и опыт бывшего гвардейского фельдфебеля.

Запасный батальон при наступлении шел двумя эшелонами: 1-й эшелон – сводная команда от всех родов оружия, готовых вступить в строй взамен выбывших убитыми и ранеными; они шли в двух, а чаще в одном переходе и при нужде быстро догоняли. Эта команда – 400–500 человек. 2-й эшелон – более слабые – с тыловыми частями корпуса, но это часто нарушалось поручиком Смолиным, который все тащил ближе к фронту.

Саперную полуроту я счел нужным переименовать в инженерную роту, с саперной полуротой, мостовым взводом, подрывным взводом и телеграфным отделением. Инженерная рота никогда не была окончательно сформирована – не было средств, не было знающего энергичного офицера. Со временем перевелся из Прикамского полка поручик Саинов, командир саперной роты отряда, и он был во главе инженерной роты. Со временем нужда в инженерных силах была, но не чисто в саперах, а в мостовой команде, подрывниках и телеграфном отделении.

Части интенсивно обмундировывались, получалось все, начиная с белья и кончая полушубками. Работа в частях кипела по обучению стрельбе, было много добровольцев, никогда не стрелявших, и я допустил трату по 10 патронов на человека, то есть всего 40 тысяч. Это я выделил из тех запасов, которые получил из штакора 2-го Уфимского и 3-го Уральского корпуса как боевой комплект. Были в частях патроны ижевского изготовления, с медной оболочкой, но ими не хотелось портить винтовок перед боями.

В это время в село Дуваны прибыл командир 3-го Уральского горных стрелков корпуса генерал-лейтенант Голицын, и выяснилось, что я вхожу в состав этого корпуса, где имелась лишь 7-я Уральская дивизия. Я поехал представляться и получил в штакоре два приказа по военному ведомству с производством меня в полковники со старшинством 18 декабря 1918 года. Из этого увидел, что представил меня генерал Войцеховский, свой же корпус не был в том повинен. Этим же приказом командир 13-го Уфимского стрелкового полка капитан Карпов произведен в подполковники. Рад за этого чудного начальника. Доложил генералу Голицыну об оставшихся нуждах, он много обещал и не смог ничего выполнить, так как тыловые учреждения корпуса были лишь в периоде формирования. Был очень ласков, когда познакомился с численным составом бригады; его дивизия была в составе меньшем, полками же командовали три генерала и один полковник.

Наконец, получен был приказ двигаться на фронт. Тыловая дорога была одна на два корпуса, поэтому мне по этой дороге пришлось направить лишь артиллерию и обоз, а части вести по ущелью реки Юрезань. Стоял конец февраля (25-е), и погода была довольно мягкая. Приказано и идти как можно скорее, что мы и проделали, прибыв 28-го уже штабригом в Усть-Байки.

27 февраля генерал Голицын захотел посмотреть ижевцев – мы с ним были в одном полку и артдивизионе. Мое мнение было, что он остался неудовлетворенным – не было лоску. 28 февраля получен приказ: на смену 2–3 марта и наступление 4–5. Так как левее 3-го Уральского корпуса частей не было, просил поставить меня на правый фланг корпуса, чтобы быть между своими.

Я уже говорил выше, что капитан Агапиев был временно начальником штаба бригады, а настоящим должен быть капитан Ефимов{144}, тоже курсант академии. О нем я знал и познакомился еще в первое мое представление командиру 2-го корпуса. Он произвел на меня впечатление слишком мрачного, нелюдимого – сапер, как и я; последнее, пожалуй, более всего мне не понравилось – два сапера на таких ответственных должностях; смолчал, но видел тогда в этом происки штаба 2-го Уфимского. Перед отъездом на позицию он был прислан. Как ни говорите, а присылать начальника штаба принимать должность, когда штаб сидит на повозках для переезда на позицию, немножко, я бы сказал, нехорошо. Делать нечего, забрал обоих. Капитан Ефимов уже дорогой начал знакомиться с делами, с частями. Я видел дельного, трудолюбивого офицера, а когда, по приезде на место, он немедленно принял должность и взял в руки немного распущенный штаб, я увидел в нем твердого человека, который вожжи не распустит. Так оно и было. С этого времени он был верным моим помощником, отважным офицером, ходившим в атаку с чинами штаба, дальше – близким моим другом, и я всю Гражданскую войну провел с ним и сдал ему ижевцев, когда был назначен командиром 3-го корпуса. Совершенно определенно могу сказать, что более офицера, чем Авенир Геннадиевич Ефимов, за обе войны я не видел. Это не только мое мнение, но полковника Ефимова знали и знают все, служившие в Ижевской бригаде, дивизии, 3-м стрелковом корпусе и в Дальневосточной армии. Если бы все были такими, едва ли бы пришлось нам переплывать океан.

Стояли мы за позицией, не зная своего будущего участка. Я ездил в деревню Байки, просил указаний, чтобы я и начальники могли немного ознакомиться, но ничего из этого не вышло. 3-го ночью бригада сменила 14-й Уфимский полк полковника Бырдина{145}в Урюме и 15-й Михайловский полк в Подлубове. В эту ночь не представилось возможным произвести необходимых мне разведок, не говоря уже про знакомство частей с местностью, где мы будем наносить первый удар.

Началось то наступление, которое должно было привести нас на берега Волги, на соединение с армией генерала Деникина и к окончанию Гражданской войны с уничтожением большевизма. После первых дней наступления я в это верил твердо, да иначе быть не могло, так как я и действовал со своей бригадой тоже твердо.

Чем оказались ижевцы, которыми я боялся вступить командовать, пусть расскажут, хотя бы и бледно, мои правдивые строки. Таких частей не было нигде – пусть мне укажут, где могла быть такая «Рабоче-Крестьянская бригада». Я говорю не потому, что я ими командовал – ничего не приписываю себе. Начальник таких частей едва ли может сделать больше, настолько здесь было все самобытно, не похоже на других, что и придумать трудно. Я молю Бога о том, чтобы Он дал возможность наиболее справедливо, красочно описать их деяния.

В ночь с 4-го на 5-е – разведка по всему фронту. Командир 3-го батальона 1-го полка поручик Ложкин с 15 офицерами и солдатами заставил развернуться два батальона и 100 всадников красных. Это действительно разведка! 6-го утром пошли в наступление на левый фланг. 1-й полк занял в 8.10 Накоряново. Начали поздно, не захватили врасплох, шли во весь рост, и потери велики – более 100 человек. Самого наступления я не видел, так как боялся отлучиться далеко от штаба; возможно, что не было уверенности. Был на перевязочном пункте 1-го полка и видел по настроению раненых, что части идут хорошо.

Небольшая заминка во 2-м полку с гаубичной батареей – отстала из-за поломанного моста, – и командир полка приостановил движение вперед, а затем приказал двигаться, не ожидая гаубиц. В полдень задача, возложенная на бригаду, полностью была выполнена, но противника лишь оттолкнули, он не был разбит, а отошел в порядке, не оставив трофеев. Не было сделано ничего, чтобы произвести обход и ударить во фланг и тыл противнику. Я считал ошибкой, что 2-й корпус начал наступление днем раньше. Нужно было начать наступление левым флангом (7-й Уральской дивизией), что давало возможность разбить красных на две группы – Уфимскую и Бирскую. Я не помню смысла приказа Западной армии, но знаю, что наступление корпусами 3-м Уральским и 2-м Уфимским велось далеко не по этому приказу, а вполне самостоятельно, особенно 2-м Уфимским корпусом: Уральский корпус 7-й дивизией направлялся на Уфу, а Ижевская бригада обеспечивала это движение с севера, где только и был противник на фронте Уральского корпуса. 2-й Уфимский корпус бил кулаком 4-й дивизией на Чишму, 8-й дивизией к северу от линии Байки – Бирск.

Я не помню точного направления 8-й дивизии в целом, но 32-й Прикамский полк, в составе: 1-й батальон – елабужцы, 2-й – чистопольцы и 3-й – мензелинцы – получив задачу двигаться на Бирск, по занятии этого города разбился побатальонно, двигаясь на свои города. Полк остался без управления, что и послужило к неудаче 3-го батальона, мензелинского, на тракте к этому городу. Впоследствии этот полк сыграл большую роль, действуя вполне самостоятельно в направлении Бирск – Чистополь, по занятии которого оставался там, удачно борясь с бригадой противника. Я остановился на действиях этого полка только потому, чтобы оттенить следующее предположение: что было бы, если бы ижевцы были приданы к 2-му Уфимскому корпусу, поставлены с 32-м Прикамским полком на правый фланг и направлены на Сарапул – Елабугу? Как бы дрались ижевцы, направляясь к своим местам? Вопрос другой, если их некем было заменить в Западной армии, но, думаю, последствия были бы огромны. Дело специалистов в этом разобраться, но мне кажется, на место этих частей всегда можно было взять из армии Гайды одну-две дивизии.

Своими рассуждениями я не хочу поддерживать идеи северного наступления (английского), но думаю, что в то время выход на Волгу в районе Казани оказывал громаднейшее влияние на исход всей операции. О том, что у красных была Туркестанская армия, надо было знать командованию, учитывать все возможные последствия активности этой армии и принять меры или не начинать вообще наступательной операции, если не было частей для разгрома этой армии.