Мареско рассматривает фотографию ножа, сидя в своем любимом кресле: оно ему служит для работы, отдыха, размышлений. Он озабочен не тем, как развиваются события. Наоборот! Удача пока на его стороне. Если бы нож мог его слышать, Мареско рассказал бы ему, что он пережил за последние две недели. Сначала арест! Она далеко не убежала, эта Рошель. Впрочем, она и не думала сопротивляться. Ждала, когда придут, да и куда ей бежать? В гостиницу «Бургонь», где она снимала комнату, окнами во двор. Потолок был так низок, что приходилось наклоняться, чтобы присесть на кровать. По словам Виктора (в свою очередь он узнал обо всех подробностях от бывшего сослуживца), Иоланда была пьяна. Правда, не до бесчувствия. Но и пьяная, она не теряла чувства достоинства. Молчаливая, гордая, одна щека нарумянена, на другую только собиралась навести марафет.

— Куда ты спрятала нож? — спросил инспектор, который имел привычку тыкать всем подозреваемым.

— Как… какой нож?

Икнула в ладонь.

— Которым убила!

— Из… извините. Я никого не убивала.

Ее увели, перетряхнув все до единой ее вещички. В настоящий момент Рошель в камере предварительного заключения. Непрекращающиеся допросы: комиссар, инспектора. Перепробовали все: от сюсюканья до угроз. Она — в полной прострации, глядит на них отсутствующим взглядом. По словам того же Виктора, атмосфера там накалена до предела. И что? Главного нет как нет. Нет ножа, нет отпечатков. Чем занималась все это время? Ее жизнь как на ладони. За ней ничего не числится. Нельзя назвать ее и «девочкой по вызову», так как она «не торговала своими прелестями» — выражаясь словами Виктора. Да, у нее были мужчины, по крайней мере, они знают двоих: стюарда и пилота, который все время был «в улете» — словечко изобрел, конечно же, Виктор. «Извините, шеф!» — говорил он, смеясь.

Нож молчит, как бы он хотел, чтобы нож заговорил. Мареско рассказывает ему об Иоланде Рошель. «Вы теперь знаете столько же, сколько и я». Мареско с ножом на «вы».

— Дальше что?

— Постойте, — просит Виктор. — Все записано в тетрадочке.

Он никогда не расстается со своей истрепанной тетрадкой, без конца в нее заглядывает, перелистывает наслюнявленным пальчиком.

— Вот! Меж ними было бурное объяснение, подробностей не имею. Но совершенно точно, что они со своим офицером поцапались и Джамиля была с ним. — Что-то я там написал, сам не разберу. — А, так-так. Джамиля была в постели, а Рошель — за дверью, пыталась ворваться. Еще на лестнице крикнула: «Вы у меня оба заплатите!» Села на ступеньки и уснула. Так и нашел ее рано утром консьерж, когда выводил Милорда на прогулку. Милорд — собачонка одной певички с четвертого этажа.

Мареско поглощает информацию Виктора с аппетитом гурмана. Ему не стыдно. Ему не терпится узнать как можно больше, перебивает, переспрашивает.

— Да, конечно. Как-то она упомянула, что ей нужен-де адвокат.

— И что?

Смотрит в тетрадь. Что там?

Комиссар отказал. Слишком рано. Ее арестовали, чтобы как следует допросить. Он уверен, что нож она где-то спрятала или бросила куда-либо: на пустыре, в парке, в саду, в помойку. Если бы знать — все перерыли бы.

— Конечно, почему нет? — ликует Мареско.

— А что сама Джамиля?

— Все проверили. И знаешь, что самое любопытное. Что это она «девочка по вызову». Интересно?

— Дальше.

— Приехала во Францию два года назад. Была в труппе «Дети Аллаха», акробатические танцы. Африканская музыка, танец живота и все прочее! Там даже была одна конголезка с удавом. Номер назывался: «Мечты Саламбо». Не проработав и трех месяцев, труппа разбежалась, наделав долгов там и сям. Тогда-то ее и заприметил пилот. Вспыхнула страсть: она живет у него, он купил ей машину и так далее.

— А что же Иоланда?

— Не давала им проходу.

— Она так сказала?

— Нет, у нее слова не вырвешь.

— И что она для этого делала?

— Все время торчала у них на дороге. Куда они, туда и она, звонила, выслеживала; а его так прямо в офисе «Эр-Франс» доставала. Представляете, когда у нормальной женщины крыша едет — она превращается в посмешище! Но эта — нечто, особый случай! Говорит тихо, вежлива, сдержанна и все такое! Даже в полиции к ней относятся с уважением, тем более что ее, верно, придется отпустить. Никто из судей не рискнет ее осудить за неимением доказательств. В полиции у всех уже мозги набекрень! Трое подозреваемых: у двоих мужчин — железное алиби, а против нее — никаких улик! Да еще эти вездесущие журналисты! Нувель-Галери предлагает награду в десять тысяч франков за любую интересную информацию по делу убийства.

— Спасибо, Виктор!

Мареско меряет шагами комнату. Слушая бывшего инспектора, ему в голову пришла блестящая идея. Она его возбуждает, как лису умерщвленная ею теплая добыча. Он ходит кругами, приближаясь к ней и без конца принюхиваясь. Идея такова: он знает некого Менестреля, он еще не на пенсии и работает в лаборатории. Они всегда были в хороших отношениях. Стоит только ему позвонить. Пьер спрашивает телефон у Виктора. Он хоть и удивлен, но слепо выполняет все указания адвоката.

Мареско звонит Менестрелю и излагает ему свое дело:

— Можно ли по фотографии с отпечатками пальцев, сравнив ее с отпечатками, имеющимися в картотеке, сказать — принадлежат ли они одному лицу?

Менестрель колеблется с ответом, потом немного погодя:

— Все зависит от качества снимка, но a priori почему бы нет?

— Мог бы я принести вам фотографию на экспертизу?

— Хорошо, дня через два, не раньше. Сейчас много работы.

— У меня, — говорит Мареско, — тоже бывают запарки.

Ничего не значащие слова, вроде этих, чтобы скрыть главное — истинную причину. А она, вот она — на поверхности (и искать далеко не надо). Досье Иоланды Рошель. Быстренько с ним знакомится. Как он и думал: водительские права в каких-то пятнах подколоты к основному отчету. Ему совершенно очевидно, что отпечаток пальцев на правах и на фотографии — один и тот же. Мареско, конечно же, не специалист, но рисунок отпечатка — узоры, круги, изгибы — никаких сомнений! «Попалась!» — восклицает он. Отпадает необходимость обращаться к Менестрелю. Так, благодаря водительским правам, он и обнаружил, что Иоланда, сбившая железнодорожное заграждение, и есть та преступница, которая зарезала Джамилю. Дороже золота эти права. Ему приходит в голову поместить в музей и досье Иоланды Рошель. У Мареско даже есть ее фотография. Он долго всматривается, вглядывается в побуревшие от времени пятна крови, выпачкавшие этот исторический документ в момент наезда. Права у нее уже другие. О старых она уже и забыла. Интересно, что она скажет, вдруг встретившись с ним? Главное — не спешить. Конечно, она будет отрицать причастность к убийству. Очень хорошо. Таким образом она дает ему время на обдумывание дальнейших действий. Каких? Мареско еще и сам не знает. Переполненный разными чувствами, Мареско выходит на улицу. У него потребность в движении, идти, врезаясь в толпу эдаким победителем, крутым, уверенным в своих силах. Скользит равнодушным взглядом вдоль рядов с товаром, выставленным на распродажу. В голове крутится ненавязчивый мотивчик, придуманный им тут же, на ходу. И слова к нему: «Она моя, моя она, ах, моя!» Мельком успевает замечать там и сям отблески металла, и это прибавляет ему радости. Нет, у него нет желания знать больше, чем надо. Он пресыщен. У него в портфеле два красноречивых снимка, два отпечатка, и он чувствует себя на коне. Пусть твердит, что невиновна. Пусть защищается, как может. Затем, со временем, ей придется обнаружить, что попала-то она в руки к страшному хищнику, от которого ей так просто не уйти. Вот и Дворец правосудия. Там за решеткой совсем другой мир: мир лестниц, колонн, гулкого эха, черных крахмальных мантий; Мареско любит его. Знает наизусть географию этой каменной громадины, проходов и переходов, поворотов, перекрестков… Ему нравится чувствовать себя здесь как дома, в то время как другие боялись этого здания. Теперь ему необходимо предпринять несколько демаршей, чтобы заполучить пропуск на посещение. До сего дня Иоланда отказывалась от услуг адвоката. «Я ничего плохого не сделала!» — повторяет она упрямо. Как ей не понять, что именно невиновность и нужно доказать. С одной-то стороны она права, отказываясь от защиты. Но не от него! Он не такой адвокат, как другие!

Общаясь с Мареско, отчитываясь за проделанную работу, Виктор не переставал удивляться:

— Зачем он взялся за это дело? Известно, что денег у нее нет. Он-то слишком тщеславен, чтобы взяться ее защищать, мелкая рыбешка. Да вдобавок еще в чем обвиненную! Какая-то отвергнутая бывшая любовница залетного пилота. — Виктор улыбается. Он любит играть словами. — Кому он будет доказывать, что она обезумела от ревности? Ради Бога, если ему нравится, мэтру, чтобы его считали идиотом, пожалуйста. Было бы из-за чего! Буря в стакане. Если его до сих пор не выгнали, так благодаря его крестному. Судья Дабер его терпеть не может и воспользуется любым предлогом, чтобы его потопить.

Мареско прощается с Виктором и звонит матери:

— Сожалею, у меня срочное свидание. Вернусь, как только переговорю с Иоландой.

— С кем?

От возмущения трубка вибрирует.

— Иоландой Рошель, — уточняет Мареско. — Я сказал «с Иоландой» для краткости. Потом расскажу. Во второй половине дня я должен быть в тюрьме.

— Что другие об этом скажут?

— Наплевать!

Мать бросает трубку. Мареско пожимает плечами. Перебирая в уме разговор с матерью, про себя отмечает, что стал вести себя с ней иначе. Более нетерпеливо. Пока, как обычно, вежливо. Новые нотки появились в голосе: резкие, приказательные. Покопавшись в себе, признается, что начало всему положил нож. Этим ножом он отсек нити, мешавшие ему, старые привычки. Но что стало с его руками? Они как бы отяжелели, а ведь раньше были ловкими, проворными, как язык у саламандры — быстро-быстро сметающей пищу, перепрыгивая с ветки на ветку…

Музейные экспонаты, собранные им с такой легкостью и живостью, — теперь он не смог бы их, как раньше, выхватить одним молниеносным движением. По правде говоря, он столкнулся с чем-то более сильным, чем он. Безусловно, он — хозяин положения. Но что касается смелости — здесь его обскакали! Никогда Мареско не посмел бы, даже захоти он, вернуться назад после убийства и положить нож на место! Какие же чувства должны были обуревать человека! Эта чрезмерность чувств, приведшая к преступлению, пугает его! Мареско — человек мелких страстей. Он прекрасно это знает. И всегда не хватало ему уверенности в себе. И если он хочет поближе познакомиться с женщиной-убийцей, то ему просто необходимо немного того фанфаронства, которое он испытал когда-то перед клеткой с черной пантерой! Как это смешно, идиотство какое-то! А, ты продолжаешь настаивать на своей невиновности! Посмотрим, кто из нас сильней, моя милочка! Так медленно, не спеша, он доходит до тюрьмы. Он знает дорогу, не в первый раз приходит сюда для встречи с заключенным. На этот раз ожидает свою подопечную с замиранием сердца, как перед началом спектакля. Вот, наконец, и она. Быстро в уме прикинул возраст: 38. Ей и не дашь. Садится, сплетает пальцы, ждет, все движения выполняет чисто механически. Мареско хорошо помнит ее фотографию с водительского удостоверения. Женщина, такая безразличная ко всему, совсем не похожа на ту, и кажется матерью той давней его клиентки. И Мареско, как он ее понимает! Непроницаемое лицо, безжизненный взгляд — не от того, что она сдалась. Это маска человека, отчаявшегося в своей любви, когда нет сил ни кричать, ни плакать. Мареско представляет именно таким лицо Иоланды в момент, когда она наносила смертельный удар своей сопернице. Пьер вдруг подумал, что воздушному Дон Жуану крупно повезло. Он где-то там на солнышке заигрывает со стюардессами и никогда не узнает, что эта фурия могла бы запросто его убить. Мареско предлагает Иоланде сигарету. Она жадно закуривает. Руки у нее длинные и худые, пальцы — веточки. Она внушает недоверие и жалость.

— Вы не припоминаете? Мы с вами уже встречались, давно. Наезд на шлагбаум… вспомните!

Она молчит, наклоняет голову. Мареско уже жалеет, что впутался в это дело. Он не был готов к такому недоверчивому молчанию.

— Заранее ставлю вас в известность, что у них против вас ничего нет, — говорит он. — Вы-то единственная без алиби. У вашего, так сказать, покровителя — алиби железное. А у вас нет. Вы отдаете себе отчет? Протесты вам не помогут. Думаю, поэтому вы отказались от борьбы. Не так ли? Комиссар вам не верит. И судья тоже.

Она поднимает голову, спрашивает:

— А вы?

У Мареско перехватило дыхание, он выпаливает:

— А я, я вам верю… до тех пор, пока нож не будет найден.

Он ждет ответа и думает в то же время, что обвиняемая сейчас не в силах дать ему какие-либо объяснения. С одной стороны, убила она. Но не перестает повторять, что невиновна. Доказательств ни того, ни другого у них нет. С другой стороны, к какому выводу она могла прийти, узнав, что нож до сих пор не найден? Вывод один: нож, как и прежде, на стенде, среди других ножей. Время идет, ее шансы на освобождение все возрастают. Итак, единственная тактика: упорно молчать, сохраняя вид невинной жертвы. И ей неинтересно, считает ли этот адвокат ее виновной или нет. Какая разница! Но Мареско не проведешь! Он знает все, о чем она думает, так как думает о том же. У него все ключи к разгадке. Оборачивается к ней:

— Послушайте! Не будем упорствовать в молчании. Вы этим ничего не добьетесь. Нет, наоборот, нужно выработать систему защиты. И мне думается, нужно нам с вами восстановить час за часом все, что вы делали за два дня до убийства. Тем самым мы сведем все обвинения к нулю. Вас подозревают в предумышленном убийстве. Мы им докажем, что отношение и поведение бывшего любовника настолько надломило вас, что вы просто физически не могли совершить это преступление. Понимаете? Тогда посмотрим, как будут разворачиваться события. Обвинитель вас представит как женщину несдержанную, а мы, наоборот, как женщину подавленную, разбитую. Но я еще раз повторяю: это в случае, если вы еще будете находиться под следствием. Что меня крайне удивит! Потому что я буду требовать немедленного освобождения из-под стражи. Вы готовы мне помочь?

Он берет ее за руку, чтобы установить между ними атмосферу доверительности. И уже чувствует, что дело сделано. Он сумеет ее разговорить, постепенно. В конце концов он получит то, что так стремился услышать: она расскажет ему о своей страсти, доведшей ее до такого отчаяния, — то есть о том, чего он никогда в жизни не испытывал.