Он следует за ними на расстоянии. В конце линии они поворачивают направо. Дверь с надписью: «Посторонним вход…» Кабинет заместителя директора. Все не так плохо. Иоланда найдет что сказать. Сначала будет все отрицать. Скажет, что хотела показать подруге насос, подойдет ли для ее велосипеда. Та где-то потерялась в секции. У нее и в мыслях не было украсть его. Доказательство? Она готова заплатить. А дальше? «Ваше имя, адрес…» и так далее. Заведут карточку. Как некстати. Мареско останавливается в задумчивости. Ждать, когда выйдет и покажет на него: «А вот и мой адвокат!» Или еще что-то? Надо же, насос! Ему бы и в голову не пришло! Хотела его удивить? Он же сказал ей: «Не важно что». Но ведь не это же, идиотка! Хотя, если все взвесить… не такая уж и… в этом есть что-то… безвинное. Не каждый позарится на насос. Спорим, ее отпустят! Мареско уходит, мысли в беспорядке. Чувствует слабость в ногах — признак паники. Надо признаться, что он был не на высоте. Если он попадется — сразу рухнет. Сейчас, конечно, ему нечего бояться. Иоланда выкрутится, но… напрасно себя уговаривает. Он не чувствует себя в безопасности. А ведь готовился к подобной ситуации! Даже желал ее! И вот!

Ему нужно успокоиться, убедить себя, что он вне подозрений! Даже если их видели вместе. Предположим худшее… даже если их засняли на пленку. Ведь естественно, что он помогает своей клиентке, оправданной, начать новую жизнь. Мареско ловит такси и прочь отсюда, как можно быстрее! Чувствует себя окруженным врагами. Он должен наперед разгадать их следующий ход и принять меры. Дверка такси захлопнулась, Мареско вытирает лоб в изнеможении. И вправду, он окружен. Малейшая оплошность со стороны Иоланды, и схватят его! Или стоит ей только сказать: «Это господин Мареско меня попросил что-нибудь украсть». Только не это! Не это! Такси останавливается на улице Каде. Письмо к прокурору на месте, фотографии, нож. Все, что поможет ему избавиться от Иоланды и начать новую жизнь. Не колеблется:

«Господин Прокурор,

Имею честь сообщить вам, что в мои руки попали важные доказательства по делу о „Загадке фотокабинки“».

Размышляет с минуту. Нет, не то. Рвет бумагу и начинает снова:

«Господин Прокурор,

Я долго колебался, не зная, к кому мне обратиться. По чистой случайности я обладаю неопровержимыми доказательствами по делу, именуемому „Загадка фотокабинки“. По совести я рассудил, что они должны быть обнародованы. Мне нужна абсолютная уверенность в том, что никто не узнает моего имени. Один мой друг посоветовал обратиться к вам через посредничество адвоката госпожи Иоланды. Ему я переправляю это письмо, а также некоторые вещественные материалы, как-то: нож — важную улику.»

Мареско перечитывает письмо, смотрит на нож. Расстаться с таким ценным ножом и только потому, что идиотка Иоланда украла велосипедный насос! Ужас! Но безопасность прежде всего! Затем он вставляет листок в пишущую машинку. Ничего более отвратительного, как писать самому себе.

«Мэтр,

Вас удивит мой поступок, но прошу это принять как доказательство моего к вам расположения и уважения, как к одному из влиятельных представителей адвокатского сословия. Не важно то, как нож, которым было совершено преступление, попал ко мне. К этой драме я не имею никакого отношения. Случай… Я увидел нож… подобрал его. Не знаю, кто его обронил, но отпечатки, видимые на ручке ножа, должны помочь полиции идентифицировать виновного. Как вам передать, мэтр, те переживания и угрызения совести, которые терзали меня от сознания, что жизнь и честь неизвестного мне человека полностью зависят от моего решения. Мне пришлось взять на себя роль судьи. Предъявить правосудию орудие убийства — значит выдать настоящего преступника! Оставлять его у себя — означало становиться невольным сообщником того же преступника! Пришлось подождать. Если бы следствие закончилось поимкой и арестом виновного, не пришлось бы вмешиваться. Но, увы, этого не произошло. Женщина была арестована, но яро опровергала свою виновность. Благодаря вам, мэтр, — и я об этом не забуду — ее отпустили за отсутствием доказательств. Единственное доказательство — нож и отпечатки на нем. Но кто я, чтобы решать за моего ближнего, жить или не жить ему? Страшные сомнения, мучившие меня, не могли дольше продолжаться. Я не могу молчать! Почему не довериться кому-либо и не рассказать обо всем? Я осведомился…»

(Ай, если напишу «осведомился», сразу поймут, что писал мужчина. Нужно писать от имени женщины. Так просто Мареско не проведешь!)

Исправляет и продолжает:

«…и мне в один голос ответили — обратитесь к господину Мареско. Он-де лучше всех осведомлен. Итак, я вам пересылаю толстый пакет, а с ним вместе мои сомнения, страхи и угрызения. Все, что тяжелым камнем лежало на совести человека, который уже и не знает, где добро и где зло.

Примите, мэтр…»

Зазвонил телефон, прерывисто и настойчиво. Мареско подскочил. На секунду рука задержалась на телефонной трубке. Возможно, это Маллар с улицы Шатоден. Что за срочность?

— Алло! Маллар?

У него взволнованный голос, у бедняги. Бред какой-то. Мареско раздражается.

— Говорите тише. Я ничего не понимаю. Кто меня хочет видеть? Старейшина адвокатов? А? Не хочет видеть? Просит купить сегодняшнюю «Байон»? Зачем? Мог бы и сказать. А вы купили? Хорошо! Слушайте меня внимательно. Заскочите сюда вместе с газетой!

«Байон»! Что еще за сенсация, которая поставила на уши весь Париж? И почему крестный побеспокоился мне позвонить? Мареско заканчивает письмо общепринятыми фразами, кладет письмо в бювар. Вышагивает по своему музею, взгляд внимательный и умиротворенный, что тебе садовник в цветнике. Снова телефонный звонок. На этот раз — она.

— Как все прошло?

— Неплохо. Поверили, что я была рассеянна.

— Документы спрашивали?

— Да, но едва взглянули на них. Потом привели женщину, которая украла духи. Она их больше интересовала.

— Но какого черта вы взяли насос?

— Да кому в голову придет их красть? Дорого. У меня нет ни су.

— Откуда звоните?

— Из закусочной возле Оперы.

— Я к вам пришлю кого-нибудь. Вы его знаете. Тот, который следил за вами. Он вас заберет. У меня нет времени.

— А что мне делать с насосом?

Мареско сдерживается, чтобы не ответить грубостью, и вешает трубку. Он выругался, и на душе стало полегче. Бранит себя за минутный страх. Чего ему бояться? «Байон» любит вывалять в грязи судей, адвокатов, дворцовую клику (выражаясь ее словами). У него даже выработался иммунитет своего рода. Когда у тебя такой крестный — нечего бояться. Однако его неприятно поразил тон, которым Маллар разговаривал с ним.

— Вы что, всю дорогу бежали?

Это правда. Маллар прямо задыхался. Разворачивает газету, тычет пальцем:

— Это вам не понравится, мэтр!

Ну и заголовок — «Парижская номенклатура».

«Нам вбивают в голову, что привилегии существуют только на Востоке: заказы, специальные подарки и так далее. Ну нет, добрые люди! Советуем пройтись не торопясь по большим магазинам. Если у вас острый глаз, вы непременно отметите, что вот здесь, например, старик, украшенный сединами и наградами, незаметно кладет себе в карман туалетный несессер. Там — молодая особа, элегантно одетая, потихоньку кладет в сумочку пару чулок. Или еще лучше! Нашим людям удалось заснять на пленку одного очень интересного клиента, который таким образом приобретает самые различные предметы, причем совершенно безнаказанно! Нам могут заметить, что к мелким кражам мы все уж давно привыкли и здесь нет ничего особенного. Но персонаж, о котором мы говорим, известен всем! Он даже является объектом специального наблюдения! Персонал имеет предписание не трогать его, так как его семья открыла счет и по определенным датам оплачивает целиком долги. Случай известен, скажете вы! Конечно. Речь идет о клептомании. Но что публике неизвестно, так это то, что там, в высоких кругах, сочли такую практику нормальной. Сочли, что выгодней таким образом регулировать взаимоотношения с крупными клиентами, которые ими же самими поощряются к воровству. Они приходят. Воруют. Что-то вроде самообслуживания (еще и минуя кассу). И эта тенденция развивается! Таким образом формируется класс привилегированных. А когда мы поинтересовались (а мы так и сделали), нам ответили, что это клептомания, ничего тут не поделаешь, она ненаказуема! На самом-то деле подобные клептоманы и составляют класс привилегированных, прозябающих от скуки, которые нашли себе развлечение брать и не платить!

И что же? Куда же смотрит наше правосудие, не в курсе? Естественно, да! К несчастью, оно также погрязло в этом пороке. Вот почему некоторые дела, как дело об убийстве в фотокабинке, так долго затягиваются. О сенсационных разоблачениях читайте в следующих выпусках нашей газеты.»

— Что скажете? — спрашивает Мареско.

Маллар изворачивается, как уж на сковороде:

— Не знаю, что и сказать, мэтр!

— Камень в мой огород.

— Возможно, да.

— Хорошо. Оставьте меня. Я позвоню крестному.

— Алло, алло! Крестный? Не узнал вас по голосу.

— Доигрался? — возмущается старейшина. — Что скажешь? Тебе нечего сказать! Молчи уж лучше! Твоя бедная мать только что рассказала мне всю правду. Если бы она рассказала раньше! Конечно же я видел, что ты не такой, как другие. Но я-то думал, что у тебя отклонения по мужской части. Ну, понимаешь, когда мужчина и мужчина… А ты — клептоман! Хорошо еще, что не назвали твоего имени!

Мареско пытается возражать.

— Замолчи! — приказывает крестный. — Мать все объяснила. Она двоюродная сестра по материнской линии Малиншару — директору Нувель-Галери. Ей не стоило труда все уладить. Благодаря одному услужливому заведующему отделом, за тобой наблюдали, и раз в два месяца они присылали матери счет на твои «шалости», которые она и оплачивала.

— Она мне ничего не говорила.

— Да. Она предпочла знать, что ты делаешь вне дома. К сожалению, Малиншар недавно умер. Все, пора браться за ум. Впрочем, твоя мать приняла решение больше не платить за тебя с того момента, как узнала о твоем увлечении этой Иоландой!

— Не хотите ли сказать, что она ревновала?

— Ты все правильно понял!

Мареско артачится:

— Знаете, крестный, все это притянуто за уши! Вы…

— Точно, — прерывает его крестный. — Очевидно, речь идет о шантаже. Кто поверит в существование какого-то сговора между дирекцией универмага и богатыми клиентами-ворами… Абсурд какой-то! Что мне особенно не нравится, так то, что эта скандальная газетенка упорно возвращает нас опять к убийству в Нувель-Галери. На этом дело не закончится! Бог знает что они еще выдумают! Даю голову на отсечение, что они располагают дубликатами квитанций счетов. Если бы у тебя была хоть капелька сообразительности, ты бы понял, что, ловя за руку мелких воришек, закрывают глаза на шалости кучки богатых, которым потом, знамо дело, выставляют завышенные счета за их же шалости. Смотри дальше. Ты у них на крючке, через тебя — я! Через меня — синдикат адвокатов, и дальше по возрастающей. Так можно далеко зайти. А толчком может послужить велосипедный насос.

— Как? Вы в курсе?

— У меня тоже есть свои информаторы. Стоит только ниточке потянуться. А скажи — украла твоя подзащитная? Уж больно быстро ее отпустили, несмотря на серьезные подозрения. И как бы нарочно всплывает история с богатыми клептоманами. И кто первый в этом списке? Ты, черт возьми! А кого хотят выгородить, подставив тебя? Близкого родственника Малиншара, директора Нувель-Галери. Скандал разражается именно в тот момент — вот совпадение, — когда Малиншар умирает. И знаешь почему? Нет, конечно! Когда тебе, ведь ты у нас довольствуешься собиранием подтяжек и пуговиц от штанов! Замолчи! Если скандал вот-вот разгорится, то только потому, что Нувель-Галери угрожает одна мощная голландская группа. Все точно продумано. Будут жертвы. Ты — первая. Сегодня же напишешь рапорт об отставке. Ты будешь исключен из адвокатов. Я не хочу быть посмешищем во Дворце правосудия. Я устрою так, что твою девицу засадят. У меня есть друзья в полиции, они развяжут ей язык. Пусть говорит, что хочет. Важное — что мы заткнем «Байону» глотку, предоставив свои контр-аргументы. Понял?

— Да, крестный.

— А теперь побыстрее напиши то, о чем я тебе говорил. Можешь написать, что ложишься в больницу. С этого и начни письмо. Так, другое. Мне необходимо самому поговорить с твоей девицей. Вызови ее к себе, я говорю — к себе. Ведь у мсье есть еще одна квартира?! Думаешь, можно ее подкупить? Лучше, чтобы она не встретилась с твоей матерью! Все, быстрее. Хватит объяснений. Нету времени. Надеюсь, что еще не поздно!

Мареско слышит гудки, сам продолжает держать трубку. Рука дрожит. Ноги дрожат. Подташнивает. Состояние — хуже некуда. Слова крестного еще звучат в его голове. Письмо к прокурору — теперь ни к чему! А к чему тогда все… музей… нож… Даже нож! Протягивает руку. Нет сил подняться. Силится нажать на пружинку, чтобы освободить лезвие. До чего ж красив этот нож! Сколько амбиций вложено в него! Благодаря ему он почувствовал себя богатым и сильным, а на самом деле… А теперь этот рапорт. Что же, от всего отказаться? Больше никогда он не заявится в Нувель-Галери. Больше ничего не украдет. Никогда. Больше никогда не пройдет мимо прилавков и не услышит: к нам! сюда!

Эти переходы, полные соблазнов! Покончено со всем! А вспомнил вдруг о восковом манекене, с диадемой на голове, у отдела с лентами. Как сейчас видит ее слишком накрашенные глаза, яркий красный рот, розовые щеки, прическу, украшения… Все в ней и притягивало и отталкивало одновременно, хотелось поцеловать ее и… с силой воткнуть нож, эта идея давно зрела в самых потемках его сознания. Мареско тяжело поднимается. Подходит к крану, набирает в ладони воду и погружает лицо. Вода просачивается сквозь сомкнутые ладони каплями, как слезы. Отказаться, отказаться от всего! И на улицу больше никогда не выходить, чтобы избежать всяческих насмешек и пересудов. Клептоман для них нечто среднее между нищим и грабителем с большой дороги. Понемногу решение пришло само собой: сначала отправиться на улицу Шатоден, настучать на машинке прошение об отставке, без каких-либо объяснений, вернуться сюда, в музей, где и свести счеты с жизнью. Но как? Без разницы! Веревка! Газ! Снотворное! Главное — исчезнуть, как исчезает со сцены бесталанный актер, под свист и улюлюканье публики. Он так и слышит свист и улюлюканье. Занавес падает. И вся его жизнь прошла на сцене и за сценой. Сам себе актер, режиссер и зритель. Произошла ошибка. Пьеса, задуманная гениально, — провалилась. Да и была ли она гениальна? Она звучала фальшиво с самого начала, и сейчас стоит ли играть с самим собой? Письмо к прокурору и письмо, обращенное к нему, — не есть ли вершина его мошенничества или самообмана? Он похож на мима. Он шарит руками по воображаемым стенам в поисках выхода, он в отчаянии, он безнадежно потерялся в лабиринте замкнутого пространства. Вот и оставайся там, жалкий клоун!

Он все оставляет, как есть, и убегает, даже не заперев дверь. Что можно еще у него взять, когда он и так все потерял! Пусть теперь все заберут! Если бы у него хватило смелости, он бы пошире открыл окно и вывалил бы весь музей на тротуар: подтяжки, шкатулочки, галстуки, нож! Да, нож, теперь он для него не имеет никакой ценности, базарная безделушка, уродливый крокодил! И под конец сам бы вывалился на свои сокровища. Но нет! Крестный командует парадом. Сделай то! Сделай се! Во всем должен быть первый. Ты должен стать адвокатом. И мать туда же: слушайся крестного, так как твой бедный отец… Он смотрит на нас с небес! Не будь неблагодарным! Все нормально! Мареско разговаривает сам с собой по дороге. Все нормально! Оставьте меня в покое! Моя отставка! Мне только того и надо… Наконец он дома. Никого. Секретарша не явилась! Мать на рынке, ей наплевать на статью. Она их просто не читает. Несмотря на сильную мигрень, которая молотком стучит у него в голове, у него хватает сил напечатать письмо, адресованное старейшине адвокатов. Со всеми общепринятыми формулировками. Пишет адрес: Старейшине адвокатов. Просьба передать лично в руки. Как бы ему хотелось добавить: Старому негодяю. Языком проводит по краю конверта. Все. Письмо — итог его жизни. С ним покончено. А теперь быстрее на улицу Каде. Дверь нараспашку. Там кто-то стоит, перед «экспонатами». Кто-то рассматривает нож, держа его перед самым лицом. Он кричит изо всех сил:

— Положи!

Он знал, что это была Иоланда, но не успел даже подумать об этом.

— Положи!

Он скрутил ее, пытаясь разжать пальцы. Она изворачивается, кричит ему:

— Осторожней, можно порезаться!

Хочет повернуться к нему лицом. Он еще сильнее выворачивает ей руки. Ослеплен яростью. Выхватывает у нее нож и сзади, как будто кто-то направляет его руку, вонзает нож в шею Иоланде. Он ничего не помнит. Поддерживает ее под руки. Иоланда тихо сползает. Сколько крови! Он укладывает ее на коврик. Закрывает глаза. Он спокоен, на удивление спокоен. Слышит голоса:

— Она и не страдала совсем… Обоих жалко… Чего вы ожидали. Этим и должно было кончиться!

Поворачивает голову. Он один. Отбрасывает от себя нож, который крепко сжимал в ладони. Старается разогнуться и достать до телефона. Механически набирает номер полиции и теряет сознание.

Приходит в себя он нескоро. Его уложили на диван. Вокруг снуют люди, куда ни глянь — их ноги и головы. Блицы фотоаппаратов.

— Обратили внимание на форму раны? Никаких сомнений! Сначала он прикончил марокканку. Нынче пришел черед этой.

Слышатся вялые протесты. Говорящий продолжает:

— Безусловно, оружие то же. А значит?.. Как этот нож попал к нему?

— У вас есть орудие убийства. На рукоятке — свежие отпечатки. Делайте выводы.