Он ее не узнал! Да замечал ли он ее когда-нибудь вообще?! Он и жизнь ей сломал походя, играючи! Раздавил ее, даже не заметив. После стольких лет она, конечно, утратила свои былые черты, и даже фигура стала другая. Теперь она — никто. Она сознательно стирала в себе себя, и за то, что это ей почти удалось, она ненавидит его еще больше. Она бесцельно бродит по комнате. Ей плохо. Она думала, что старая боль уснула навсегда, но теперь понимает, что ошибалась. Боль рычит в ней, словно разбуженный зверь, и в этом рыке — предсмертная тоска. Что толку заклинать себя: все кончено, я больше об этом не думаю, я не желаю об этом думать! — боль не обманешь.

Потому что мысли лезут в голову, не спрашивая разрешения. Ты чистишь картошку, а они лезут; ты разговариваешь с теткой, а они тут как тут. «Ты что, оглохла?» — недовольно ворчит старуха. «Извините!» И куда деваться от наваждения? А он ее даже не узнал! Опять перед ее мысленным взором встают нисколько не потускневшие картины прошлого… Нет, я его убью! Я должна его убить. Как убить? Пока не знаю. Сначала надо проверить, готова ли я к этому. У ненависти старые корни, но с годами они зачахли, увяли; дни засыпали их, как песок засыпает кусок пляжа, куда не докатывается волна. Она молила Бога: сделай так, чтобы он еще раз повстречался мне на пути, чтобы я заполучила его хотя бы ненадолго, и клянусь — я уничтожу его! А со своей совестью я как-нибудь разберусь! Это была ее воскресная молитва, и она не переставая твердила ее про себя, пока маркиза, выйдя из церкви, покупала миндальное пирожное. А потом гнев и стыд стали понемногу выветриваться, и однажды она поняла, что никогда больше его не увидит. С какой стати его занесет в Кильмер? Самым мудрым было бы сказать себе раз и навсегда: ну и пусть! Вся твоя ненависть — пустой звук; все твои планы мести — курам на смех! Посмотри на себя, идиотка несчастная! Великомученица по воскресеньям, ха-ха! Нет. Все не так. Нужно совсем другое. Хорошо бы спокойно, без эмоций объявить самой себе: я его уничтожу. Так, как уничтожают зловредное насекомое. И это будет не преступление, а гигиеническая процедура. И перевернем страницу. А если этого не произойдет, тогда ты, бедная девочка, будешь и дальше рисовать свои часы. И в утешение будешь располагать на них стрелки так, как тебе захочется, и сможешь мечтать, что в любой из назначенных тобою часов предатель чудесным образом явится к тебе сам! Да ведь я как раз нарисовала маленькую стрелку на восьмерке, а большую — на десятке, нарисовала просто так, без всякой мысли, а когда увидела его на пороге кабинета, было как раз десять. И вот теперь все начинается сначала: и боль в животе, и тошнота токсикоза, и эта кошмарная изжога, когда желчь поднимается к самому горлу, и тебе приходится сжимать зубы, глотая свою обиду, и следить, как бы кто чего не заметил, потому что признаться, что тебя переполняет сейчас немыслимая смесь радости и отвращения, нельзя никому. Она снова принимается мерить комнату шагами. Она ждет Жана-Мари. Сегодня она помогла ему облачиться в подводное снаряжение и сама уложила в старый «пежо» баллоны с кислородом. И хотя дала себе слово, что не выйдет его провожать, в последний момент не выдержала и пришла. И даже не сумела удержаться от ненужных наставлений: «Будь осторожен! Не спускайся слишком глубоко!» Она талдычила это, пока у него не лопнуло терпение и он резко не крикнул: «Иди спать!» Вот так, на «ты», и с какой яростью! Если с ним что-нибудь случится, у нее останутся на память о нем именно эти слова. «Иди спать!» Она в нетерпении топчется на месте. Смотрит на часы. Он ведь сказал: «Это всего лишь разведка. Скоро вернусь». Но прошло уже больше часа, как он ушел. Она напрягает слух. Паркет здесь такой, что отзывается на любые шаги, кто бы ни шел, и от половицы к половице сообщает, откуда ждать гостя. Наконец-то! Это его быстрый шаг! Она бежит открыть дверь.

— Ну как?

— Ничего.

С виноватым видом он остается стоять на пороге.

— Садись. Ты устал.

Он успел переодеться, но от него все равно пахнет речной водой, а кожа на руках растрескалась, как у старух, что полощут в озере белье.

— Не так-то это просто! — говорит он. — Я-то думал, дно чистое. Ан нет. Там полно грязи, да еще все в каких-то ямах и выбоинах.

— А грузовик?

— Я его не видел, но это как раз нормально. Я и не надеялся с первого раза наткнуться на него. Сегодня я нашел только остатки старого отеля, который стоял раньше на берегу. Когда долину затопили, он ушел под воду. Он, конечно, разрушился, но все равно выглядит внушительно — там на дне целые стены… Я особенно не задерживался, но зато смог сориентироваться. Слишком влево забрал от берега. В следующий раз…

— Ты настаиваешь на следующем разе?

— Конечно, настаиваю. Клад должен быть где-то рядом, а глубина там не больше тридцати метров. Если б не такая холодная вода да если бы я был в лучшей форме, мог бы там пробыть хотя бы двадцать минут…

— На сколько же ты спускался?

— Минут на десять. Подниматься надо постепенно, поэтому уходит лишнее время. Но ничего страшного не случилось. Завтра попробую еще раз, а если и завтра не получится, то послезавтра, и так до тех пор, пока не найду.

— Тебя никто не видел?

— Никто. Я там поставил вешки.

— Каким образом?

— Сделал поплавки на нейлоновой нитке. Хорошо, что оставил «Зодиак». В лодке у меня сложено все рыбацкое снаряжение.

— Тяжело было?

— Есть немного.

— Завтра я пойду с тобой.

— Еще чего не хватало!

Он уже обиделся. Ему кажется, что она сомневается в его моряцких достоинствах.

— Но я могу тебе помочь?

— Чем? Вы будете только мешать. Даже если со мной что-нибудь случится, вы сможете только позвать на помощь — и вас никто не услышит. Не надо. Риск, конечно, есть, но небольшой.

— Ты поел?

— Не успел.

— О чем ты только думаешь? Иди завтракать!

Она почти выталкивает его из двери. Ему приходится едва ли не бежать, чтобы поспеть за ней.

— Крестная, у нас полно времени!

— После завтрака пойдешь поспишь. За покупками пошлю Иветту. И естественно, ни слова тете. Одному Богу известно, что она выдумает.

В столовой она усаживает его и сама за ним ухаживает. Говорить ему она не дает.

— Хорошо, хорошо, потом все объяснишь. Возьми еще меду.

— Крестная, да поймите, я не сделал ничего особенного!

— Помолчи. Я из-за тебя уснуть не могла! Я все время только и думаю, что об этом золоте, которое на нас прямо-таки с неба валится. Как его использовать?

— Мне кажется… — начинает Жан-Мари.

— Ешь! Дай мне сказать. Мы не можем пойти с ним в банк, чтобы обменять на деньги. Или на акции, или на что там еще в этом же роде… Нам сразу же зададут кучу вопросов, как будто мы его украли! И между прочим, я не уверена, что это нельзя в какой-то степени назвать воровством.

— Да никогда в жизни…

— С другой стороны, мы не можем расплачиваться золотыми слитками с бакалейщиком или мясником!

— Можно посоветоваться с Ван Лоо, когда он вернется.

— Ты что, ни в коем случае! Я тебе запрещаю!

— Ну, ладно, ладно… Не злитесь.

Она резким движением подвигает к нему масло.

— Только не с ним!

— Но он же…

— Я сказала: нет! Я ему не доверяю. От такой кучи миллионов кто угодно потеряет голову!

— А почему бы нам не продать эти слитки в какой-нибудь банк? Так делают рантье, когда у них возникают денежные затруднения…

— Я об этом уже думала. Но как ты себе это представляешь? Мы будем каждый месяц таскать по слитку? Нас заподозрят.

— А почему бы просто не сказать правду?

— Потому что если ты находишь клад, то обязан о нем заявить. Правда, не знаю точно куда… Может быть, в жандармерию. Но государство забирает себе половину.

— Не может быть! Да с какой стати?

— Не исключено, что это — одна из причин, почему Ронан предпочел оставить его на дне.

— Ну уж нет! Я не согласен! Нам самим нужны эти деньги! И я буду искать их до тех пор, пока не найду!

— Сделай, как я прошу, Жан-Мари! Иди отдохни. Не будем пока спорить. Завтра я пойду с тобой. А потом схожу поговорить с господином Бертаньоном. Нотариусы умеют держать язык за зубами. И он сможет дать нам дельный совет. Не объяснять же всем и каждому, как к нам попали эти деньги! И почему мы должны мучиться, имеем ли право ими распоряжаться? В газетах это называется «отмыванием грязных денег» для дальнейшего легального использования…

Жан-Мари закуривает сигарету и удовлетворенно вздыхает.

— Так-то лучше! Если я вас правильно понял, крестная, выхода у нас нет. Либо мы обманываем всех, чтобы самим использовать эти миллионы, ни перед кем не отчитываясь, либо отдаем половину своего золота. Лично я уже все решил. Мы пойдем на обман!

— Никогда не говори таких слов, несчастный! У тебя ничего этого не было бы, если бы твой дед не убил этих людей!

— Крестная, да вы что? Ведь война была! Ну, ладно, не будем спорить. Успеем еще, когда найду этот чертов грузовик. Наверно, пойду часок посплю. Только сейчас понял, как устал.

Армель идет вместе с ним. Ей еще надо задать ему миллион вопросов.

— А как там, на дне?

— Камни и тина, как на разбитой дождем дороге. Там трудно осмотреть сразу все. Видишь только маленький квадрат, на который падает свет фонаря, и то прямо под руками, потому что плывешь. Ничего общего с пешей прогулкой. Это невозможно себе представить, если не увидишь собственными глазами.

— Так как же ты узнаешь, где грузовик? На ощупь?

— Может быть, и на ощупь. Мне наверняка придется там все ощупывать.

Он смеется. Ему весело. Его распирает гордость оттого, что он сумел преодолеть первоначальный страх.

— А рыб ты видел?

— Так вот что вас, крестная, пугает! Ну да, видел пару-тройку. Они подплывают, останавливаются, и мы смотрим друг на друга. А потом они исчезают. Ты даже понять не можешь, видел их или тебе показалось, так они быстро удирают.

— Крупные? Жан-Мари, прошу тебя, не смейся! Пойми, я стараюсь быть там с тобой!

— Да я вижу, вы это от доброты. Но не придумывайте то, чего нет. Как вам объяснить? Там, на дне, вы не перед аквариумом стоите и рассматриваете, что тут рядом, а что подальше… Раз уж вас так волнуют рыбы, то вот, например, вдруг вы видите рыбину прямо у себя под носом, то есть я хочу сказать, сразу за стеклом маски. Она как будто в упор на вас смотрит, а потом — раз! — и ее уже нет. Там все время что-то шевелится, но только вы не видите, что именно, а видите как бы само движение. И даже не движение, а его тень. Как будто проводите фонарем перед зеркалом. В море — другое дело, там видишь рыб стаями, целыми косяками. А в озере все не так. Тут каждый сам по себе. Съедобных водорослей нет, значит, им приходится все время охотиться, чтобы прокормиться. Они видят, как ты выпускаешь пузырики газа, и сразу мчатся проверить, что это такое. Во всяком случае, я именно так это понимаю. Но главное, что там чувствуешь, — ужасное одиночество.

— Бедный малыш, — шепчет Армель.

Неожиданно она сжимает его руку, а он с удивлением смотрит на нее. Он не привык к таким знакам внимания.

— Будите меня, не стесняйтесь, — говорит он. — Я могу и обед проспать. Если ваша тетя будет спрашивать, куда я подевался, можете ей сказать, что я пошел поработать на старый катер.

— Хорошо. Спасибо тебе за все, что ты делаешь для нас. Не думай, я тоже не сижу без дела. Когда-нибудь я тебе расскажу. Ну, иди отдыхай!

У нее созрел план. Она обдумывает его с того дня, как уехал Ван Лоо. Но сначала — позвонить. Она идет в кабинет. Чек заперт в правом ящике стола. Она достает его и перечитывает еще раз.

«Жорис Ван Лоо, 35, авеню де Мессин, Париж-8».

Достаточно пойти на почту, и она узнает номер его телефона. Название улицы ни о чем ей не говорит. Она слишком мало была в Париже, и это было так давно! Впрочем, она готова спорить, что Ван Лоо живет где-нибудь в районе Елисейских полей. А нужные сведения можно получить через банк. На первый взгляд что может быть общего у «Креди Агриколь» с фирмой «Кинокомпания Ван Лоо»? И чем мог привлечь голландца сельскохозяйственный банк? Это само по себе выглядит подозрительно. Она выписывает адрес филиала: бульвар Османн, дом 89. Это легко проверить. Набирает номер и просит к телефону Гастона Морена, кассира. Она получила чек, но не уверена, что он обеспечен. Гастон Морен — стародавний ее знакомый, и он обещает, что выяснит все сейчас же. Действительно, вскоре он уже готов поделиться с ней информацией.

— С компьютером, — объясняет он, — никаких проблем. Можете быть спокойны. Чек хороший.

Армель одевается. Черный костюм, черная шляпа, черные перчатки. Траур по Ронану она будет носить долго, и пусть за спиной ее шепчут: «Бедный Жан-Мари! Невесело ему живется!» Нотариус живет возле самой церкви, в красивом старинном доме, похожем на резиденцию епископа. Вход скромно прячется среди деревьев сада — людям незачем знать, кто ходит к юристу. Ее принимает первый помощник и сейчас же ведет в кабинет. Он суетится вокруг нее, как если бы она была крупной и важной клиенткой: здесь имя пока еще значит больше, чем состояние. Армель сообщает ему о цели своего визита, и юрист не может скрыть удивления.

— Видите ли, мадемуазель, нам не часто задают вопросы на подобную тему. Впрочем, думаю, что смогу просветить вас со всей возможной точностью. Сейчас посмотрим соответствующую статью кодекса…

И не прекращая беседы, торопливо листает книгу, похожую на церковный требник.

— Мадам, ваша тетушка чувствует себя хорошо?.. Я так понимаю, что вы случайно наткнулись в замке на какие-то ценные вещи? Во время войны многие старались получше спрятать свои ценности, и до сих пор еще люди часто находят всякие тайники в каминах, в стенах, даже в семейных склепах… Так, что же это я, все болтаю и болтаю, а сам в своем родном Гражданском кодексе не могу разобраться… Ах! Вот оно! Статья не очень длинная, смотрите!

«Собственником клада является лицо, нашедшее его в собственном владении». — Он поясняет: — Это очевидно! Думаю, что это именно ваш случай, поскольку замок Кильмер по праву принадлежит семье Кильмер. Но вот дальше уже интереснее. — Голос его меняется и приобретает налет торжественности. — «Если клад найден на территории, принадлежащей другому лицу, половина его — обратите внимание: половина — принадлежит лицу, обнаружившему клад, а другая половина — владельцу территории. Кладом является любой спрятанный или закопанный в землю предмет, на который никто не может предъявить права собственности и который был обнаружен случайно».

Он улыбается, снимает очки и говорит:

— Это напомнило мне одну забавную историю…

— Извините! — прерывает Армель. — Дело в том, что меня ждут…

— О, это вы меня извините! Понимаете, во всех историях, связанных с кладоискательством, всегда есть нечто таинственное. Фей у нас больше нет, зато остались такие вот неожиданные подарки судьбы… Впрочем, я отвлекся. Продолжаю. «Право на предметы, брошенные в море или выброшенные морем на берег, какой бы природы они ни были, определяется специальным законодательством. То же самое относится к утерянным предметам, владелец которых не установлен».

— Это все?

— Да, это все. Но уверяю вас, при всей кажущейся простоте это совсем не так просто. В этом и заключается вся прелесть права… Мы не будем обсуждать того, что касается предметов, брошенных в море. Это несерьезно, хотя в данном случае слово «море» обозначает любой водоем вообще — реку, озеро и так далее.

— Минутку, — говорит Армель. — Предположим, что… О, разумеется, это не более чем предположение… Предположим, что при эвакуации немцы бросили в озеро некие компрометирующие их вещи…

— О! — говорит клерк. — Либо владелец заявляет о своих правах, либо он о них не заявляет. Если он выдвигает какие-либо претензии, тогда начинается судебный процесс. Но в случае, на который вы намекаете, я что-то не вижу, кто мог бы доказать, что является собственником данных предметов. Я поговорю об этом с господином Бертаньоном.

— О нет, не стоит! Речь идет о небольшом споре, который затеяла моя тетя. Голова у нее постоянно занята проблемами наследования. Ей это заменяет кроссворды.

— Ну что ж, в таком случае вы можете сказать ей, что тот, кто обнаружит клад, имеет законное право на его половину — разумеется, если объявит о своей находке. Однако чаще всего лицо, обнаружившее клад — таково официальное наименование, — старается сохранить свою находку в тайне. Между нами говоря, это более чем понятно! Государство готово наложить лапу на все, до чего в состоянии дотянуться. Уж поверьте мне, я знаю, что говорю.

Он провожает Армель к выходу с подчеркнутой учтивостью, в которой сквозит врожденное уважение законника к иерархии. Армель мучительно размышляет. Все-таки придется заявить об этих миллионах. Наверняка найдется кто-нибудь, кто начнет удивляться: а зачем это Жан-Мари каждый день плавает на лодке в одно и то же место на озере? Это загадочно! Но может быть, все-таки есть какой-нибудь способ… Да, им очень пригодился бы Ван Лоо — если бы он только не был Ван Лоо! Она еще сама не знает, что будет делать, но смутно уже чувствует, что должна его использовать. Постой-ка, да ведь есть же Габриэль Кере! Вот у кого можно спросить! Надо только разузнать, где она живет. Армель немного злится сама на себя, что порвала всякие связи со своими прежними подругами. Габриэль одно время очень дружила с Маривонной Кентен. Она считалась разбитной девицей, потому что тайком курила с Франсуа — тогда ему еще не было нужды называть себя Жорисом Ван Лоо! Армель поднимается к себе в комнату и забивается в свое любимое кресло. Воспоминания вдруг обрушиваются на нее с неистовой силой. Она снова видит перед собой дружную компанию, которая собралась тогда в Жослене. Они купались, играли в теннис, плавали в лодке и распевали песенки Трене или куплеты Мирей. «Старый замок, замок, замок…» А потом по этой жизни прокатилась война. Что стало с Габриэль? Может быть, тетя знает? Ее бездонная память иногда кажется старым, вышедшим из употребления словарем! Она еще переписывается с Анной Кентен, а Габриэль точно дружила с Анной — вот и след! Надо его проверить. Если только Габриэль никуда не уехала из Франции, есть шанс, что Кентенам известно, где она. С другой стороны, совсем необязательно Габриэль сможет ей что-нибудь рассказать о тайне Ван Лоо. К кому же еще обратиться? А может, поступить проще — взять и в лоб спросить у самого так называемого голландца, когда он вернется? Но он просто соврет что-нибудь, вот и все. Соврет из предосторожности, а то и вовсе ради удовольствия. Но Армели непременно нужно узнать правду, потому что она должна защитить Жана-Мари. Она нутром чует, что все его разговоры про фильм — не более чем предлог. Потому что Ван Лоо на самом деле не кто иной, как Франсуа Марей де Галар — красавец Франсуа, который уже тогда, до войны, играл на ипподроме и без колебаний занимал деньги у девушек, стоило отцу чуть перекрыть ему кислород… И вот теперь, когда им надо поднять с озерного дна двести сорок миллионов… Случайно ли это совпадение? С одной стороны — затопленный клад, а с другой — мошенник, именующий себя Ван Лоо (только бы не назвать его случайно Франсуа!), словно добрый ангел, предлагает им организовать на озере навигацию по последнему слову техники, которую задумал еще Ронан! Наконец Армель открывает глаза. Ни в коем случае нельзя дать ему добиться своего! Потом дорисуешь свои часы! А сейчас пора идти будить тетю. И как раз надо порасспросить ее про Габриэль и Анну Кентен…

Маркиза обожает, когда ей задают вопросы из области родственных связей.

— Адрес Анны Кентен ты найдешь в моей записной книжке. Она переехала в Ренн и жила там безвылазно, рядом с большим общественным садом, который называется…

Все, теперь она застрянет надолго. Ни слова не скажет, пока не вспомнит, как называется сад. Будет наугад перебирать кучу названий, без конца повторяя: «Я никогда ничего не забываю». Как ребенок, играющий в кубики. Пока длится эта игра, Армель успевает записать номер телефона кузины Анны. Позвонить лучше из кабинета, чтобы никто не слышал, о чем они будут говорить. Она предчувствует, что этому звонку суждено стать началом бурных и, возможно, грозных событий… Она уже встает, чтобы идти звонить, как вдруг ее останавливает громкий возглас:

— «Табор»! Конечно, я знала! Сад назывался «Табор»!

— Да, тетя, я поняла.

— Скажи ей, что я ее помню. Можешь звонить отсюда. Мне не мешает.

Зато мне мешает, думает Армель. Никто не должен знать… Уже на ходу она подбирает осторожные вопросы и подыскивает обтекаемые выражения. А ведь все так просто! Надо взять и спросить: «Вы знаете, где живет Габриэль Кере?» Но боится она не вопроса, а последующих комментариев и старческой болтливости кузины, которая начнет, словно бусины на четках, перебирать древние воспоминания. Эх, была не была!

Армель вслушивается в звонки. Она почти надеется, что ей никто не ответит. И уже готова отказаться от того, что задумала.

— Алло!

— Говорит Армель.

— Ах! Неужели тетя заболела?

— Нет-нет! Просто мне нужно кое о чем вас спросить.

— Конечно, дорогая! Подожди, я возьму стул.

Теперь надо набраться терпения. И когда кажется, что больше не вынесешь, повторять себе: «Может быть, и я когда-нибудь стану такой же». «Что вы говорите? Да, теперь слышно лучше… Ах, боли ужасные…» А про себя думаешь: «Старая карга! Удавила бы тебя!» Попробовать последнее средство? «Кстати…» Иногда это помогает. Когда говорят «кстати», это может означать интересную новость. В разговоре появляется короткая пауза. Надо спешить!

— У вас есть адрес Габриэль Кере?

— Малышки Габриэль? Хотя что же это я, вы же с ней почти ровесницы… Я была на ее крещении. Бедняжка! Ей пришлось уйти на пенсию. Не повезло ей. Она ведь на костылях… Да, автомобильная авария! Представляешь…

Армель смотрит на часы. Дает себе ровно пятнадцать минут. Потом она просто положит трубку. Тем хуже для нее! А все свои вопросы задаст Ван Лоо, если, конечно, наберется смелости!