Павел не верил своим ушам.

- Поэтому, я... ну, я хочу сказать, что многим тебе обязан. Думаю, мне удивительно повезло, что именно ты оказался рядом. Без тебя я бы накрылся. - Его кулаки опять сжались, но на сей раз не от боли. - И ты прав! Глупо умирать раньше времени. Глупо сдаваться только потому, что не можешь вытерпеть боль, что не знаешь шансов на спасение. Черт побери, на дюжине планет я играл и делал ставки на куда менее важные вещи - всего лишь на деньги. И клянусь, я бы не стал заключать пари, что можно остаться в живых после такого крушения!

- Я тоже, - в замешательстве сказал Павел.

Уголком глаза он заметил, что последний красный индикатор снова загорелся зеленым светом - признак того, что именно боль вызвала опасность. Дилемма: либо снимать боль, чтобы защищать организм, либо беречь запас болеутоляющих средств, делая его жизнь хотя бы выносимой на как можно более долгий срок...

Слишком много надо решить, а голова словно набита песком. И Эндрю ещё не выговорился до конца.

- Ты уверен, что мы на Квазимодо-IV?

- Да. Во всяком случае, уверен настолько, насколько это возможно без дополнительных сведений. Я пока еще не докопался до библиотеки, но, полагаю, она уже близко.

- Знаешь, - сказал Эндрю. - Вместо того, чтобы тратить время на игры и другую ерунду, почему бы мне не заняться микрофильмами, если ты, конечно, доберёшься до них; и найти бы еще хотя бы увеличительное стекло или микроскоп...

"Фантастика!" - думал Павел, пробираясь всё глубже в недра корабля. -  "Не могу поверить!"

Павлу действительно удалось найти кусок поцарапанного и треснувшего стекла большой увеличительной силы, кое-что из роликов и несколько обгоревших книг, страницы которых надо было переворачивать очень осторожно, иначе они могли рассыпаться. Немного приподнявшись на подушке, Эндрю каким-то образом приспособился и сумел проглядеть материалы с помощью переносной лампы. Там были только мимолетные упоминания о Квазимодо (эта планета мало кого интересовала), но те крохи сведений, которые удалось собрать, подтверждали, что они находятся именно там, где предполагали, и, более того, в настоящее время обращены к той же стороне местного солнца, что и планета Картер.

Значит...

"Почему же нас не спасли до сих пор?"

Почти незаметно минули четвертый, пятый, восьмой день. Изнурительная работа в бедной кислородом атмосфере отнимала последние силы. Павел с трудом поднимался после сна. Раскопки свелись к чисто механическим действиям: однажды он отбросил было в сторону прибор, который мог бы пригодиться, ибо усталый мозг запоздал его опознать. Пришлось выбирать прибор руками из кучи песка.

И, конечно же, всё время попадались трупы.

После того, как Эндрю выказал неожиданное мужество, Павел уже не боялся ЛВ. Однако прошел день-другой, и кровавые мозоли на руках, песок во рту, резь в воспаленных глазах, бесконечная жажда - все эти страдания как бы сговорились разбудить в его памяти призрак Легкого Выхода. Зачем быть жертвой суровой действительности, когда можно перенестись в чудесный воображаемый мир, наслаждаясь прелестными девушками, шелковистыми лужайками, золотистыми пляжами

Стоп!

Но запас лекарств таял, хотя Павел расходовал их бережно; меньше оставалось также протеиновых концентратов и глюкозно-витаминных растворов - единственной пищи, которую он мог предложить Эндрю.  К счастью, было достаточно медикаментов, вызывавших сгорание накопленного организмом жира - препарата для неумеренных в пище пассажиров, которые иногда к концу длительного космического полета обнаруживали, что прибавили пару лишних кило, и хотели вернуться к нормальному весу перед посадкой. Кожа на Эндрю обвисла, как у выпустившего воздух шарика, но, во всяком случае, он не испытывал острого голода, как Павел.

Всё чаще Павел выходил наружу и смотрел в небо, полностью сознавая тщетность такого занятия. Днем спасательный корабль на орбите все равно не заметишь, а если он прибудет ночью, то, безусловно, даст яркие световые сигналы и, возможно, выстрелит звуковыми ракетами, чтобы привлечь внимание уцелевших и, скажем, побудить их зажечь костры.

Костры!

Эта идея, в сущности, и не могла появиться, пока Павел окончательно не признал, что дальнейшие раскопки бесполезны. Та часть корабля, которую он ещё не расчистил от песка, обрушилась, и у него не было ни сил, ни инструментов, чтобы отодвинуть металлические балки, заблокировавшие путь.

В общем, раскопки он продолжать не тог. Но сидеть без дела было ещё тягостнее. Мысль о кострах показалась спасением. Ночью огонь заметен с большого расстояния при таком ясном небе. Только раз после крушения Павел видел облака - они висели на горизонте вокруг садившегося солнца. Предположительно, в том направлении был океан, но возвышенность - цепь холмов и гор - профильтровывала всю влагу из воздуха, пока ветер гнал его в глубь континента.

Скудные сведения о климате Квазимодо-IV Эндрю нашел в книгах, которые ему принёс Павел. Но осталось ли здесь что-нибудь, способное дать яркое пламя в разреженном воздухе? Павел провел осторожные опыты с горючими жидкостями из своего медкабинета: спирт, эфир, разные бесполезные теперь настойки и суспензии, этикетки которых предупреждали: "Огнеопасно". Убедившись, что, если пропитать горючий материал этими жидкостями, костер разжечь вполне возможно, он принялся разгребать кучи мусора, самим же им оставленные, выбирая то, что способно гореть.

На это ушла ещё пара дней.

Понемногу его стала одолевать навязчивая идея лимита времени. Он без конца говорил себе: "Продержаться бы ещё четыре, три дня..."

Так продолжалось, пока Павел не поймал себя на другой мысли. Пятнадцать дней - крайний срок, в течение которого он мог поддерживать в Эндрю жизнь, - превратились в его сознании в заклинание. "Если мы продержимся пятнадцать дней, всё будет хорошо". Но уже миновало одиннадцать, двенадцать, тринадцать дней. Шансов на спасение становилось все меньше. По идее, их давно должны были разыскать.

Отсутствие спасателей имело лишь одно объяснение - Мэгнюссон не дал сигнал. Должно быть, выйдя из режима сверхсветовой скорости, они оказались за этой проклятой пустынной планетой, и локаторы на орбитах вокруг Картера ничего не увидели. Значит, положение безнадежно!

Вновь и вновь, как птица Феникс, возрождался призрак запертого в шкафу ЛВ.

Обессиленный работой, недостатком кислорода и крайне скудным питанием, Павел проводил один-два часа между мертвой усталостью и дремотой в разговорах с Эндрю.

Две первых беседы были для него открытием: до сих пор он не представлял себе жизнь человека, которому суждено унаследовать одно из крупнейших состояний в галактике. С раскалывающейся от боли головой, сосредоточив все свои силы, чтобы, подобно пьяному, не свалиться от усталости с ног, Павел делал всё, чтобы приободрить Эндрю.

Но однажды вечером он признался себе, что, хотя им и удалось продержаться эти две недели, они все равно обречены. И в скверном настроении, мучимый жаждой, разразился обвинениями в адрес Эндрю, припомнив ему все: пьянство, лень, жадность и наплевательское отношение к другим пассажирам. Сначала изумившись, а затем разозлившись, Эндрю ответил ему тем же, и разговор, который мог бы стать дружеской беседой, завершился хлопаньем дверью.

Но, выходя, Павел успел заметить не просто ещё один красный огонек (он уже привык, что каждый день прибавлялось по одному), а целый рой красных индикаторов, которые ещё вчера были зелёными.

Дрожа всем телом, он подождал в коридоре, чтобы успокоиться, и снова открыл дверь.

- Извини. Мне стыдно. У тебя сейчас страшная боль. Индикаторы...

Павел кивнул в их сторону. Они, естественно, располагались так, чтобы пациент не мог их видеть.

- Я знаю, - пробормотал Эндрю.

- Что?

- Конечно же, я знаю! - снова разозлился Эндрю. - Эта твоя машина сделана не для абсолютно темного помещения, а в расчете на госпитальную палату, где стены излучают сумеречный свет, ведь так? Каждую ночь, когда ты выключаешь лампу, чтобы я спал, я вижу свет индикаторов. Я знаю, что дела мои плохи.

Павел закусил губу.

- Кажется, я был с тобой недостаточно откровенным. Я... Ну, в общем, я больше не верю, что нас спасут. Если бы нас искали, то к этому времени помощь бы уже пришла. Хочешь, чтобы я...

- Включил ЛВ? - прервал его Эндрю. - Нет! Нет! И ещё раз нет! Ты правильно сделал, убрав его от меня подальше. Только теперь я начал понимать, что такое жизнь. Нет, выбрось его, закопай, сделай что хочешь, только, ради Бога, не включай!

Тут голос Эндрю сорвался, на лице выступил пот.

- Что ж, хорошо, - угрюмо сказал Павел. - Спокойной ночи.

Павлу снова приснился ЛВ.

Когда он открыл дверь каюты пациента (невыспавшийся, ибо пришлось дважды заставлять себя бодрствовать по десять-пятнадцать минут, чтобы во сне опять не оказаться во власти ужасов), Эндрю лежал без сознания. Кроме четырех, все индикаторы на медицинских приборах светились красным светом. К тому же опустела последняя банка с питательным раствором. Оставалось немного воды, чтобы предотвратить обезвоживание, в мускулах было достаточно тканей, чтобы поддерживать обмен веществ ещё несколько часов, может быть, даже пару дней, если Эндрю останется неподвижным.

А потом...

Верная смерть.

Павел не мог в это поверить. У него кружилась голова. Он пытался убедить себя, что даже просто поддерживать в Эндрю жизнь четырнадцать дней, причем не обычных, а сверхдлинных местных - уже в своем роде медицинское чудо. Едва ли какому-нибудь современному врачу удавалось такое без помощи полного набора оборудования жизнеобеспечения.

Но что толку от того, что ему это удалось, если никто никогда об этом не узнает?

* * *

Надежда покинула Павла. Вся его перенапряженная воля к жизни рухнула, как мост от слишком большого груза. Он пошел к медицинскому кабинету.

В шкафчике лежал Легкий Выход.

Павел вынул гладкий прохладный прибор из футляра. Не составило труда вспомнить комбинацию цифр замка. Покрутил прибор в руке. Солнце давно уже встало, и было много света.

"Ему я отказал в этом, заставил вести напрасную, глупую, бессмысленную борьбу с болью. И теперь Эндрю умрёт, не приходя в сознание... А он оказался по-своему хорошим парнем. Я почти в восторге от него... и ужасно стыжусь себя: потому что собираюсь прибегнуть к тому, что сам ему запрещал".

Конвульсивным движением Павел повернул белый колпачок ЛВ и нажал его. Послышалось легкое жужжание. Павел закрыл глаза.

Не веря в происходящее, он снова открыл глаза. Всё было точно таким, как раньше. Только ЛВ стал горячим. И...

Павел с проклятьями уронил прибор на пол. Раздалось шипение, их прибора вырвалось облачко дыма, а сам колпачок деформировался и почернел.

Павел почувствовал себя самоубийцей, который потратил много сил, выбирая и завязывая веревку, лопнувшую потом под его тяжестью.

- Будь я проклят! - процедил он, наконец. - Миленькая коробка с комбинированным замком, с шикарной подушечкой-гнездом для прибора... Оказывается, он поломался при крушении. Чёрт, до чего же хилая штука!

Прибор больше не дымился. Павел дотронулся до него - еде теплый. Схватив ЛВ, он резко повернулся, ослепленный яростью, и покинул медкабинет.

"Я отплачу ему за то, что он втянул меня в это дело! Я сведу счёты! Я..."

Но что это?

Откуда-то снаружи послышался рев. Завибрировали искореженные стальные стены коридора. Павел замер, протянув руку, чтобы открыть дверь каюты Эндрю.

Ревущий звук на секунду стих, затем набрал силу. В ужасе уставился Павел на ЛВ в своей руке. Подумалось: "Уж не заработал ли он в конце концов? В вызванной им иллюзии - фантазия спасения?"

Но любая иллюзия, которой он был способен наслаждаться, исключала всякое воспоминание о ЛВ, поскольку даже намек на его существование напомнил бы Павлу, что он обречен на смерть...

Он повернулся, недоумевая, и разрывающим легкие рывком устремился к ближайшей пробоине в корпусе. Трясущимися руками зажег костер-маяк и упал рядом.

- Думаю, кому-то следует извиниться за то, что служба спасения не спешила, - сказал доктор в Центральном госпитале Картера. - Но ведь достаточно логично было оставить всякую надежду в тот момент, когда вычислили курс "Пеннирояла". Никто не ожидал, что после такой катастрофы можно выжить.

- Пожалуй, - произнес Павел. Он чувствовал себя намного лучше, хотя из-за богатого кислородом воздуха слегка кружилась голова. - И поисковая партия отправилась подбирать обломки, а не спасать людей?

- Боюсь, что так, - признал доктор. - Вас подобрал корабль, который был зафрахтован страховой компанией, отвечающей за груз мехов

Доктор помолчал, потом снова заговорил:

- Между прочим, должен сделать вам комплимент за превосходную работу с Эндрю Соличуком. Вы знаете, его семейство имеет огромный вес здесь, на Картере, и если бы его нашли мёртвым...

- Да, - произнес Павел. - Да, работа была что надо.

Отсутствующим взглядом он смотрел в окно. Отличное современное здание, очень дорогое, в окружении лужаек и цветников. Он любовался плавательным бассейном и террасой-солярием, где нежились под солнцем пациенты, и рассеянно поглаживал нечто полированное и ощутимо весомое, лежавшее у него на коленях. Что?..

Ах да, ЛВ, который не сработал.

- В каком состоянии Эндрю? Я бы хотел увидеть его, если можно.

- Думаю, устроим, - дружеским тоном сказал доктор. - Конечно, его пришлось собирать по частям. Но вы сами понимаете: семья, связи... Короче, Эндрю уже на ногах и, между прочим, всё время спрашивает о вас.

Поднявшись, он с усмешкой добавил:

- Рады, наверное, что эта штука оказалась поломанной?

- Что? - удивленно уставился на доктора Павел. - А, это? - Вставая, он взвесил ЛВ на руке. - О, он не мой.

- А мы считали, что ваш, - сказал доктор. - Перед психологической коррекцией прибор хотели забрать, но, увидев, как бурно вы реагировали, я распорядился, чтобы вам позволили держать его при себе. Своего рода психический якорь. Так, говорите, не ваш?