Прапорщик Соловьев шел по улице и все поглядывал на далекие горы, над которыми клубились легкие белые тучи. Соловьев знал, что тучи эти будут тяжелеть с каждым часом, пока не превратятся в сине-багровый вал, сползающий по склону все ниже и ниже, что вскоре обрушится на город норд-ост – упругий ветер, ураган, который может выбить окна, сорвать крыши, выбросить на берег тяжелые суда. Штормовое предупреждение всегда было для пограничников как сигнал тревоги, потому что в норд-ост, и особенно в часы, предшествующие ему, работы на КПП было впятеро больше, чем обычно.

Но он опоздал. На суда, спешившие покинуть порт, ушли другие контролеры, на причалах уже работали пограничники, в опасных местах натягивали тросы, за которые можно было бы удержаться при ураганных порывах ветра. Соловьев доложился начальнику КПП полковнику Демину и, получив указание быть под рукой, отправился в дежурную комнату. Здесь было тесно. Дежурный метался от стола к макету порта, передвигал по голубой акватории разноцветные модельки судов. Его помощник обзванивал подразделения:

– Ведите людей в клуб. Немедленно.

– Что в клубе? – спросил Соловьев у дежурного.

– Синоптик лекцию будет читать. Молодым пограничникам. И ты иди, надо будет – позову.

Синоптик – знакомый Соловьеву начальник гидрометеостанции с перевала Васильев – сидел возле сцены, терпеливо ждал, когда старшины утихомирят шумно рассаживающиеся подразделения. Полушубок, брошенный на соседний стул, говорил о том, что Васильев, как видно, прибыл только что оттуда, с гор. Если здесь, у моря, – юг, курортная зона, то там, в горах, – почти север. Голый, оглаженный перевал – как скользкая горка, по которой разгоняются ветры, а приземистое, выложенное из валунов здание метеостанции походит скорее на дот, чем на жилой дом. Согнутая, прижатая к земле арматура опрокинутых мачт говорит о том, какие ураганы гуляют в горах в пору норд-остов.

Соловьев вспомнил, как удивлялся, узнав, что в доме-доте вот уже много лет постоянно живет отшельником этот Васильев, сам себе и начальник, и подчиненный, день и ночь сторожит ветер.

– Норд-ост – это не ветер, – сказал Васильев сразу же, как взошел на сцену. Сказал тихо и доверительно, будто сообщал какую тайну. – Это стихия. Чаще норд-ост только резвится, а иногда – раз в десять лет – обрушивается, словно лавина. Тогда он – бедствие. Человек, привыкший просто к ветру, не может себе представить, что это такое – пятьдесят – семьдесят метров в секунду. Это даже не ураган – скорее водопад. Тогда крыши поднимаются, как паруса, падают столбы и деревья, катятся по улицам газетные киоски. Тогда бухта выплескивается на город, покрывая ледяным панцирем набережные, дома, корабли в порту. Двух– и четырехметровые айсберги повисают на стенах и бортах. Улицы заносит невероятными сугробами, и нужно усилие фантазии, чтобы вспомнить, что все это – на берегу лазурного теплого моря.

Он замолчал, оглядывая притихший зал.

– Я, наверное, напугал вас? – спросил он тихо и буднично. – Но узнать правду, значит, перестать бояться. Во время таких катастрофических норд-остов жизнь в городе замирает, затихают заводы. Но знаете, кто всегда восхищает меня? Вы – пограничники. Не помню такого урагана, который вынудил бы вас перестать нести службу. В любой норд-ост стоят часовые на причалах. На тех самых, с которых сносит все, что не закреплено, не принайтовано крепко-накрепко. Все боятся норд-оста, а норд-ост, как видно, боится пограничников…

Ветер уже шумел за окнами, всхлипывал в мельчайших щелях плотно закрытых рам. Васильев посмотрел на окна, и все, кто был в зале, тоже повернули головы, отчего по рядам прошел шелест, похожий на порыв ветра.

– Восемь баллов, – сказал он.

И зал откликнулся удивленным шорохом: не видавшим настоящего норд-оста молодым пограничникам уже этот ветер казался ураганом.

– Что же за диво такое – норд-ост? Откуда он берется? Узнали мы об этом совсем недавно. Больше века спустя после первого, достоверно зафиксированного урагана.

Больше всего людей поражало, что ураган этот какой-то местный. В море он быстро слабеет. И по ту сторону гор, где, казалось бы, самый исток ветра, всегда стоит непонятная тишина.

Откуда же он – норд-ост? Многие ломали голову над объяснением этого феномена. И думали, что все дело в горном хребте, отгородившем море от северных равнин, что на равнинах скапливается холодный воздух, переполняет эту гигантскую чашу и перетекает через край в сторону теплого моря.

Лишь недавно удалось выяснить, что норд-ост вовсе не местное явление, а результат движения огромных масс воздуха – циклонов, образующихся на юго-востоке Черного моря, и зимних антициклонов Украины и южных степей России. Норд-ост не струйка ветра, а мощный поток, летящий над горами слоем, превышающим полкилометра. Можно ли задержать или отвести в сторону такую массу? Нет. Но мы научились точно предсказывать ураган. Все, кого это касается, успевают подготовиться. Больше двадцати лет я слежу за норд-остом и не помню случая, чтобы от него пострадало хотя бы одно советское судно. Бывало, выбрасывало на берег иностранные суда, особенно греческие, но не ветер виноват в этом, а безалаберность команд, отсутствие дисциплины. Суда застрахованы, а безопасность людей, как видно, не слишком интересует хозяев. У нас, метеорологов, есть даже такая шутливая примета продолжительности норд-оста. Говорим: будет дуть, пока грека не выбросит.

В зале засмеялись. Многие и сами знали о порядках на греческих судах, видели немытые палубы, ржавые борта, ненадежные тросы, кое-как наброшенные на кнехты.

– Мы не можем остановить ветер. Но там, на перевале, когда я слушаю, как гудят горы от страшного урагана, прямо злость берет, что такая силища пропадает впустую. Верю, что когда-нибудь на горных склонах вырастет лес ветряков и энергию, которую даст норд-ост, люди повернут против него же. Своеволие стихий не может быть долгим…

Под окнами грохнуло так, что задрожали стекла. Соловьев знал, что это хлопнула входная дверь, прижатая ветром. Когда норд-ост, дверь открывается так, словно ее держат изнутри. Тянешь за скобу обеими руками, протискиваешься в щель, а потом, если вовремя не придержишь, отлетаешь в сторону: раскрытая дверь бьет, как катапульта. А вскоре, привычный к звукам своего КПП, Соловьев уловил чей-то раздраженный говор. Он встал и тихо вышел из клуба.

Дежурный нервно похаживал по коридору, то и дело поправляя красную повязку на рукаве, должно быть, ждал, когда вызовет начальник. Дверь в кабинет полковника Демина была приоткрыта, и оттуда слышался взволнованный голос пограничника Кадырова:

– Не могу я больше, товарищ полковник. Он на причал плюет, он толкается, а я не моги ему слова сказать? Он человек, да? Я тоже человек!

– Садитесь.

Демин покопался в бумагах на столе и вышел, оставив Кадырова одного в кабинете.

– Пусть парень успокоится, – сказал он, плотно закрывая за собой обитую дерматином дверь. – Служба-то не мед. А что делать? На границе без выдержки – никак.

Соловьев улыбнулся, вспомнив, что и он когда-то требовал перевода в другое подразделение. А потом привык да вот и служит уже сколько лет.

– А мне что делать, товарищ полковник?

– Маятно? Ступайте домой. Суда, которые надо было отправить, уже отправили, а приходов не предвидится.

– А если что другое?

– Если что – вызовем. Возьмите дежурную машину и поезжайте.

– Пешком доберусь.

Было уже темно, когда Соловьев вышел на улицу. В сумрачном небе над портом метались огни. Ветер прижимал его к маркому, недавно покрашенному забору, и он шел, выставив левую руку, чтобы не коснуться забора плечом.

Извилистая Портовая улица шла мимо здания Управления порта, мимо Интерклуба и клуба моряков. Обычно здесь всегда было людно, а теперь только две фигуры маячили впереди. Одного из этих прохожих Соловьев узнал по модной курточке – Гошка, Верин брат, – и невольно встал в тень, снова почувствовав щекотное тепло в груди. Как в тот раз, когда смотрел на его сестру, такую одинокую посреди солнечной комнаты.

Парни свернули к Интерклубу, остановились у входа, покуривая, поглядывая на двери. Поведение их было слишком знакомо Соловьеву. Так в нетерпеливом ожидании слоняются у дверей Интерклуба только те, кто ищет знакомств с иностранцами. И все же ему очень хотелось верить, что вот сейчас парни покурят и пойдут дальше. Даже когда открылась дверь и Гошка шагнул к показавшемуся на улице подвыпившему иностранцу – черному греку с «Тритона», и тогда Соловьев еще не потерял этой своей надежды, что все обойдется.

– Алло! – крикнул Гошка. – Купить-продать, пожалуйста?

Грек остановился, заинтересованный.

– Купить-продать?

– О, по-русски? Бизнес. Плащи, джинсы, жвачку – что есть. Старое, новое – все берем.

– Хорошо, – быстро согласился грек. – Когда, где?

– Завтра в восемь у морвокзала.

– Девочка будут?

– Будут, будут, – сказал Гошкин приятель и осклабился, оглянувшись. – Верунчик твой, а? Сколько можно в девках…

И тут случилось неожиданное: не размахиваясь, Гошка сильно ударил парня по лицу. Тот отскочил, набычившись, пошел вперед.

– Русский петух! – засмеялся грек и как-то ловко поймал парня за руку. – Не надо девочка. Бизнес будет, да? Морвокзал?

Парень вырвался и, не оборачиваясь, быстро пошагал в темную глубину улицы.

Гошка, потоптавшись растерянно, пошел следом, злой, молчаливый, нахохлившийся. А Соловьев все стоял в тени, не зная, что теперь предпринять.