– Подведем итоги, – сказал подполковник Сорокин и озорно улыбнулся.

Ветер ударил в окно, зашелся на визгливой ноте в какой-то щели, и телефонный звонок показался на фоне бушующей за окном стихии робким детским всхлипом.

Майор Коновалов снял трубку и тотчас обернулся к Сорокину:

– Ну вот, опять выезд.

– Ничего, поезжайте, мы тут сами разберемся. Да и начальник ОБХСС товарищ Павленко подойдет. Кстати, где он? Ему с господином Папастратосом очень даже полезно познакомиться.

– Счас найду. – Сидоркин выскочил за дверь и почти сразу же вошел обратно, пропуская впереди себя капитана милиции Павленко.

– Вот это, я понимаю, оперативность! – засмеялся Сорокин.

– Так товарищ капитан, товарищ подполковник, сам сюда шел. – Сидоркин покраснел от смущения, поймав насмешливо-вопросительный взгляд Сорокина. – То есть я хотел сказать, товарищ подполковник, что товарищ капитан…

– Сразу видно юриста. Неважно как, лишь бы все было сказано.

Сорокину явно доставляло удовольствие подшучивать над своим услужливым помощником. В этом молодом лейтенанте было что-то напоминавшее те времена, когда романтика шерлокхолмсовского ясновидения казалась ему самым главным удовольствием работы и всей жизни.

– Ну-с, – сказал он, вставая из-за стола. – Для полного кворума не хватает только господина Папастратоса, капитана «Тритона». Должен быть с минуты на минуту. Побеседуем – и кончатся заботы. Разъедутся наши подопечные.

– И все? – разочарованно спросил Сидоркин. – Устроить бы спектакль: пригласить их на торжественное открытие телевышки.

– И до открытия разберутся.

– Или поиграть с ними в кошки-мышки. Поглядеть, как суетиться будут.

– Вы в самодеятельности не участвуете? Что-то вас все на игру тянет? – спросил Сорокин. – Ладно, не дуйтесь. Давайте лучше подумаем, что к чему. Кто они, наши подопечные? Господин Папастратос – обычный контрабандист, которому все равно чем торговать – сигаретами или камушками с чужого берега. Почему именно капитан в этой роли? Да потому, что капитан судна – единственный, кто имеет право круглосуточно находиться на берегу. Кастикос – фигура покрупнее. Но и в той конторе, которой он служит, не знают о том, что здесь у нас сооружается. А значит, и Кастикос тоже занят сбором сведений на всякий случай, так называемой «подправкой».

Сорокин замолчал, задумавшись. Лейтенант Сидоркин глядел на него удивленно-восторженными, широко раскрытыми глазами. Капитан Павленко улыбался чему-то своему, рисовал на бумажке замысловатые орнаменты. Ему были не в новинку подобные умозаключения подполковника.

– Этих двоих любопытствующих господ мы можем быстро и надежно отвадить. Капитана «Тритона» прихлопнем его же картой. Десяти другим закажет браться за такие некапитанские дела.

В дверь постучали. Вошел дежурный по горотделу, доложил, что приехал иностранец.

– Просите, – сказал Сорокин. – Невежливо заставлять ждать иностранца.

Капитан «Тритона» – примелькавшегося в порту обшарпанного греческого сухогруза – Кицос Папастратос оказался невысоким крепышом с высокомерной ухмылкой на сочных девичьих губах. Как большинство маленьких и толстеньких людей, он тянул подбородок над белым воротничком, смотрел как бы поверх головы собеседника и всем своим видом показывал, что весьма польщен приглашением в столь высокое учреждение. Он удивленно оглядывал пустые столы, и крупные козьи глаза его как бы спрашивали недоуменно: а где же традиционные коньяк и кофе?

«Обойдешься, – думал Сорокин, наблюдая за наигранным жеманством капитана. – Сейчас такой „коньяк“ будет – не возрадуешься».

– Мы пригласили вас для того, чтобы показать несколько фотографий. – Сорокин выложил на стол пять женских лиц. – Скажите, пожалуйста, кого из них вы знаете?

– Предлагаете девочка? Мне говорили – у вас нельзя.

– Правильно вам говорили, – сказал Сорокин. И подумал, что этот грек, который так неплохо говорит по-русски, пожалуй, без труда объясняется в любой стране. Разумеется, с теми, кто его интересует.

– Не знаю.

– А вот эту?

– Не знаю.

– Тогда послушайте меня.

Сорокин начал рассказывать о лирах, драхмах, даже долларах, которые грек передавал этой даме, нарушая советский закон, об интересах, довольно странных для простого капитана…

– Все придумать. Не знаю, – сказал Папастратос, но уже не высокомерно, а скорее испуганно взглядывая из-под густых бровей.

– Значит, объяснить ваши действия вы не хотите?

– Не знаю.

– Тогда мы вынуждены будем направить протест хозяину вашей фирмы. Сообщим также, что вы каждый раз закупаете здесь по нескольку ящиков сигарет. А ввоз сигарет в Грецию и Италию, как вы знаете, – контрабанда.

– Я покупать себе.

– Несколько ящиков на рейс многовато даже для мирового рекордсмена-курильщика.

Капитан съеживался на глазах. Подбородок его торчал уже не так высоко, и плечи сузились, образовав глубокие морщины на отутюженной, лоснящейся капитанской куртке.

– Будете говорить?

– Не знаю.

– В таком случае, как говорится, извините за беспокойство. Машина у подъезда, она отвезет вас в порт. До отхода просим судно не покидать.

– Я иду… ногами.

– Как вам угодно.

За окнами хлестал норд-ост, рвал провода, выкручивал голые деревья.

– Хочу проветриться, – очень ясно сказал капитан. И добавил с едкой усмешкой: – Последний раз.

Сорокин тоже усмехнулся. Посмотрел, как Папастратос резко закрыл за собой дверь, и облегченно откинулся на спинку стула, закурил.

– А если он прямо к этой? – спросил Сидоркин, явно не выдержав затянувшегося молчания.

– Он сейчас вернется. – Сорокин почесал нос и весело из-под руки посмотрел на своих помощников. – Знаете, с чем он ушел? С камнем на сердце. За сигареты ему, конечно, влетит. Контрабанда для них очень даже крупная. Но главное – фирма. Иметь дело с нами ей выгодно? – Сорокин загнул один палец. – Терять такой куш они не хотят? Нет. А ведь мы напишем, что действия капитана бросают тень на наши добрые отношения. Да хозяин его в порошок сотрет из-за одного только страха за выгодный фрахт.

– Он же собирал разведданные. Стало быть, разведка выручит.

– Плевали они на разведку, когда деньгами пахнет. Фирмачи будут улыбаться и делать по-своему. А если уж один выгонит, то другой не возьмет. И будет капитан болтаться на берегу, пока не проест все свои контрабандные лиры…

Он не договорил, потому что дверь приоткрылась и в комнату вкатился маленький, съежившийся, ставший совсем круглым господин Папастратос. Он схватился за сердце и упал на стул.

– Мы же предлагали машину, – спокойно сказал Сорокин, подавая ему стакан с водой.

– Я думал… Я старый, больной… Память плохо. Я вспомнил, кого вы показывали.

– Мы так и полагали.

Папастратос затравленно посмотрел из-под бровей.

– Не надо писать… письмо…

Сорокин молчал, наблюдая, как бегают пятна на шишковатом лице капитана, и думал о том, что этот «больной человек», должно быть, никогда не бывал в дальних многомесячных плаваниях – всю жизнь болтался в выгодном средиземноморском каботаже.

Лейтенант Сидоркин стоял бледный от волнения, переводил взгляд с Сорокина на Папастратоса, и видно было, что ему очень трудно сдерживать восторженную улыбку.

– Я постараюсь… все… вспомнить…

– Хорошо, – сказал Сорокин. – Поезжайте на судно. Когда все вспомните, дадите знать через портовые власти.

На этот раз капитан не захлопнул дверь, затворил медленно и подобострастно, вызвав в кабинете дружный, но сдержанный смех. Сидоркин по-мальчишески взмахнул руками, хлопнул себя по карманам и принялся ходить по кабинету, но спохватился, сел, прямой и нахмуренный.

– Ничего, – сказал Сорокин, наблюдавший за ним со снисходительной улыбкой. – Это пройдет. Выдержка, брат, не простое дело.

«Вот и конец, – думал Сорокин. Он сидел, запустив в волосы пальцы обеих рук, и рассматривал чернильное пятно на столе. – Господин Папастратос, может, поймет, что деньги деньгам – рознь. Да что он, другие капитаны сто раз подумают, прежде чем согласиться на такой приработок. Ибо, несомненно, многие узнают о судьбе капитана „Тритона“. День-два – и чисто будет в порту. Останется только повыловить местных тунеядцев и спекулянтов».

– Как с этими мерзавцами?

Он поморщился, словно от зубной боли. Сколько приказывал себе не опускаться до примитивных эмоций и все срывался. Приказывал не из желания стать выше эмоций, как некоторые киногерои, а из необходимости беречь нервы. Люди ко всему привыкают. И работники милиции тоже привыкают смотреть на своих «клиентов», как на объект труда. Это как защитный рефлекс. И выдумывают спокойные словечки «рецидивист», «преступник» вместо резких «вор», «бандит» или «жулик». И уж мало кто срывается на такие слова, как «сволочь» или «мерзавец».

– Надо наконец очистить город от этих… – Ему снова захотелось сказать «мерзавцев», но сдержался. – Пора решительно избавиться от тех, кто готов торговать чем угодно, даже интересами Родины. Как у вас дела, капитан Павленко?

– Ищем.

– О Братике что-нибудь узнали?

– Пока нет.

– О ком? – спросил Сидоркин.

– О Братике. Должно быть, кличка.

– Я… что-то слышал.

Сорокин и Павленко посмотрели на него серьезно, без иронии.

– …Слышал об одном… Братике.

– Пожалуйста.

– В порту есть прапорщик, невысокий такой, худощавый, строгий, брови прямые, губы тоже… прямые.

– Точный портрет. Соловьев.

Сорокин снял трубку, позвонил на КПП.

– Пожалуйста, – сказал с улыбкой фокусника. – Прапорщик Соловьев на проводе.

– Здравствуйте, – сказал Сидоркин и замолчал. – Здравствуйте, – еще раз повторил он в трубку. – С вами говорят из милиции. Вы меня, конечно, не помните. Мы как-то вместе плыли в порт на катере.

– Конечно, помню, – сказал Соловьев.

– Вы тогда говорили о каком-то Братике. Кто это?

– А что? Что он натворил?

– Вы его знаете?

– К сожалению, знаю. Его Гошкой зовут. Георгием, значит. А Братик – это вроде клички.

– Фамилия?

– У сестры – Кулешова. Но сестра ни при чем. Она не виновата, у нее такой брат.

– Спасибо.

– Что?

– Спасибо, говорю.

– А в чем дело?

– Долго рассказывать.

– Можно, я к вам приеду? Если часа через два?

Сидоркин зажал микрофон ладонью и повернулся к подполковнику.

– Конечно, – сказал Сорокин. – Пусть приезжает.

День догорал. В окно был виден утонувший в тени город. Багровый облачный вал на вершинах гор медленно клубился синими складками. В порту светились огни, дрожали, раскачивались на ветру.

– Я наведу справки, – сказал Павленко.

– И побыстрей. Вдруг тот самый Братик?

Вал на горах быстро потускнел и погас, и окно сразу потемнело, словно его задернули шторкой.

– Что ж, товарищ лейтенант Шерлок Холмс, не пора ли домой?

– А вы?

– Если будете на меня равняться, холостяком останетесь.

– Не, я подожду, – сказал Сидоркин с мальчишеским упрямством в голосе. – Вдруг тот самый…

Зазвонил телефон. Сорокин снял трубку, минуту слушал чей-то взволнованный голос.

– Ну вот, – сказал он. – Капитан «Тритона» уже вспомнил. Говорит: готов ответить на вопросы господ. Это, стало быть, нас с вами.

– Послать машину? – спросил Сидоркин, не скрывая радости.

– Пусть берет в Инфлоте. Впрочем… зачем он нам, а? Что он может сказать? То, что мы и без него знаем? Пусть-ка плывет своей дорогой. Походит без работы – других научит. – Сорокин нахмурился и сказал неожиданно резко: – Тут им не сортир! Лезут и ног не вытирают!