832. Далее, в то время в Париже не было никаких известий ни о короле, ни о дворянах Франции — все они могли быть в двухстах лигах отсюда; но губернаторы, пользуясь своей властью, взимали бесчисленные налоги, утверждая, что король и его подданные, если только смогут собрать деньги, тотчас отправятся завоевывать всю Нормандию. Но когда "нормандский" налог был собран и они получили его в свое распоряжение, то все, что их интересовало, — это игра в кости, танцы или охота. Они не устраивали поединков и турниров, как это подобает мужчинам, и не совершали никаких ратных подвигов. Иными словами, все французские вельможи стали скорее похожими на женщин, чем на мужчин, храбрыми только в отношении бедных, безоружных крестьян, ремесленников и купцов.

Когда они поняли, что у бедняков больше не осталось ничего, чем можно было бы платить налоги, они издали указ, запрещавший использовать любые монеты, будь то бургундские, английские, фламандские или любые другие, за исключением монет с венком[2290]. Увы! У бедных людей в то время не было ничего кроме тех денег, которые объявили незаконными, так что эта мера их настолько обременили, что оставалось только пожалеть несчастных.

Это был один из самых тяжелых налогов, которые когда-либо взимались, поскольку приходилось покупать новую монету по своему усмотрению, и никто не никто не смел произнести ни слова об этом. Этот указ был объявлен в субботу, в день кафедры святого Петра, что принесло немалые неприятности и убытки людям, которые отправились в Сен-Дени[2291] за отпущением грехов. Очень многие из тех, кто приехал из Нормандии, как многие в этом году, имели при себе только английские, бургундские, фламандские или бретонские деньги, так что они сильно теряли на обмене, который были вынуждены совершать.

833. Далее, в это время в Святой Церкви все еще было два папы: один из них звался Евгением, а другой Феликсом[2292]. Евгений был на стороне Франции[2293], а другой владел Савойей и некоторыми другими округами вблизи этой местности.

834. Далее, лук в этом году был в изобилии; он стоил до 2 дублей и 2 денье за бушель, то есть не хуже, чем в предыдущие годы, а самый лучший лук-порей продавали в Халле по 1 денье за пучок, и цены не становились дешевле на протяжении всего Великого поста. За хороший горох просили 3 блана; за бобы — также 3 блана; хорошее вино — 3 денье.

835. Далее, в середине Великого поста, в день, когда поют "Letare Hierusalem" на мессе в Святой церкви, случилась самая сильная гроза за последние пятьдесят лет. Она продолжалась с трех часов до пяти не прекращаясь, и ударила по церкви Сен-Мартен-де-Шамп, сбив крест, флюгер и каменный шар весом не менее как бочонок вина. Он повредил кровлю церкви в нескольких местах; как говорили, ремонт обойдётся дороже трёх сотен золотых экю.

836. Далее, в это время канцлер[2294] отправился в Тур, где король участвовал в мирных переговорах между Англией и Францией. Но как раз в тот момент, когда он собирался увидеться с королем, он внезапно заболел и почти сразу же умер. Это была серьезной потерей, ведь он был честным человеком, сделавшим все возможное для королевства.

837. Далее, в Париже проходила процессия, одна из самых трогательных и самых благочестивых, которые когда-либо случались. Епископы Парижа и Бове[2295] и два аббата несли на своих плечах тело Господа нашего из Сен-Жан-ан-Грев и отправились оттуда в Ле-Билетт, с величайшим благоговением, чтобы забрать маленький нож, которым лжеиудей разрезал плоть Господа нашего. Оттуда они вместе со Святым Крестом и бесчисленным количеством других реликвий были перенесены в Сен-Катрин-дю-Валь-де-Эсколье. Впереди несли более пяти сотен горящих факелов и по меньшей мере девять или десять тысяч человек, не считая духовенства[2296]. После святых мощей наступила целая мистерия; иудея показывали связанным, в повозке, как будто он едет на костёр; затем появился судья, его жена и дети. На улицах были установлены два помоста, на которых представляли очень трогательные мистерии. Улицы были украшены так, как украшают в праздник Тела Господня. Причиной шествия было появление доброй надежды на мир между королями Франции и Англии. Англией. Это произошло 15 мая, в пятницу 1444 года.

838. Далее, следующее 3 июня пришлось на праздник Пятидесятницы. В среду Угольных дней[2297] было объявлено о перемирии между королями Франции и Англии, которое должно было начаться с 1 июня 1444 года, а на море — с 26 числа месяца. Известие об этом было опубликовано в этом же месяце во Франции, Нормандии и Бретани, а также во всем французском королевстве[2298].

839. Далее, в этом году впервые с 1426 года провели Лендит; его проводили в городе Сен-Дени[2299]. Епископ Парижский и аббат Сен-Дени поссорились[2300] из-за того, что аббат утверждал, будто бы город принадлежит ему по праву и что произносить благословение — его дело; Епископ ответил, что парижские епископы до него в течение трехсот лет делали это, а стало быть и он будет делать то же самое. Когда же аббат запретил ему произносить благословение под страхом сурового наказания, епископ перешел на другую сторону рыночной площади и попросил произнести благословение магистра богословия по имени мэтр Жан де Олива, уроженца города Парижа[2301].

840. Далее, 12 июля состоялась всеобщая процессия[2302], и в этот день драгоценное тело святого монсеньора Сен-Клу было возвращено в его родной город, куда оно было доставлено из-за войны за шестнадцать лет до этого. Оно бережно хранилось в святилище в Сен-Симфориен за Сен-Дени-де-ла-Шартр. Добрые люди из окрестных городов Сен-Клу отправились за ним, распевая хвалу Богу.

841. Далее, в субботу 12 июля 1444 года был открыт Порт Сен-Мартен, после того как он был закрыт с августа месяца 1429 года, когда Дева напала на Париж в день Богоматери в сентябре следующего года, и праздник святого Лаврентия впервые отмечался в большом дворе Сен-Мартен.

842. Далее, В начале июля большая шайка разбойников, грабителей и головорезов появилась и обосновалась в деревнях вокруг Парижа, так что теперь на расстоянии шести или восьми лье от Парижа никто не осмеливался покидать свои жилища, путешествовать в Париж или собирать урожай на полях. Ни одна телеге не была взята, если только она не была выкуплена за восемь или десять франков; ни одно животное, будь то осёл, корова или свинья, если его не выкупали дороже, чем оно стоило. Любой человек, какого бы сословия он ни был, будь то монах, священник, религиозный деятель одного из орденов, монахиня, менестрель, глашатай, женщина или малолетний ребенок любого возраста, подвергался смертельной опасности, если он ступит за пределы Парижа. Если они и не убивали его, то раздевали догола, всех без исключения. Когда люди жаловались правителям Парижа, им отвечали: “Они должны жить. Король очень скоро позаботится об этом”. Главными людьми в этой компании были Пьер Рено, Флокар, Лекстрак[2303] и еще несколько человек, слуги антихристовы все до одного, ибо все они были ворами и убийцами, поджигателями и похитителями — и женщины их, и все их спутники.

843. Далее, в этом году король отправился в Лотарингию, а его сын Дофин — в Германию, чтобы устроить войну. Король и только что упомянутые злодеи из его свиты натворили столько зла, что никакой пользы ждать не стоило, куда бы он ни отправился. Он попросту бросил свое королевство, которое было все еще густо усеяно англичанами, укрепляющими свои замки, и отправился, как и его сын, в чужие земли, которые не были его заботой, чтобы впустую растрачивать своих людей и богатства своей вотчины[2304]. По трезвой правде, они не смогли бы за десять или дюжину лет сделать ничего сколько-нибудь полезного для королевства — ни для себя, ни для других, чего нельзя было бы сделать за три-четыре месяца.

844. Далее, все проповеди были прекращены с пятого сентября до тринадцатого марта, воскресенья перед днём Пальмовых Ветвей; это было сделано в Сент-Маглоре. Причина заключалась в том, что был объявлен новый большой налог и его пытались распространить на всех членов Парижского университета. Ректор отправился к налоговым чиновникам[2305], чтобы защитить права и свободы Университета, однако же кто-либо из вышеупомянутых возложил на него жестокие руки[2306], после чего проповеди прекратились.

845. Далее, в это время в Париж привезли крайнюю плоть Господа нашего[2307]. Те, кто привез ее, сказали, что король, дофин и Карл Анжуйский получили письма от святого отца нашего, папы Евгения; что каждый, кто получит одно из этих писем, которое они ему дадут, будет освобожден от всех грехов и вины в час смерти, если только он действительно раскаялся. Эти письма были очень дороги: богатые люди платили за них по 40 парижских солей, не очень богатые 32 или 20 солей, и бедняки — столько же. За письма брали по дневной зарплате рабочего в 2 соля: состоятельные люди платили как за двадцать или тридцать дней, менее богатые — за меньшее количество. Говорили, что епископ Парижский разрешил это в своей епархии. Люди приобрели более пятьсот таких писем из благочестия, а также для того, чтобы чтобы отремонтировать собор Нотр-Дам в Куломбе[2308], который был разрушен во время войны. И после того как они снова уехали, епископ Парижа разослал приказ по всем приходам города, чтобы каждый, кто получил одно из этих писем, должен был принести его ему под страхом отлучения. Многие так и поступили, опасаясь этого наказания и не желая навлечь на себя гнев прелата вместо благословения. Когда они приносили их туда, эти письма вешались на крючок в его кабинете, чтобы впоследствии дождаться более тщательного расследования. Людям, которые передали их, не разрешили сразу же забрать их обратно, что расстроило многих.

846. Далее, вскоре после этого привезли святыню святого Себастьяна и прошли с нею по приходам, как и с предыдущими реликвиями; каждый, кто вступал в братство этого святого, платил восемь денье.