Мастер Мартин был несколько смущен тем, что его старый заказчик так угрюмо расстался с ним, и, обращаясь к Паумгартнеру, который только что допил последний стакан и собирался уходить, он молвил:

— Право же, я совсем не понимаю, что старик хотел сказать своими речами и отчего это он напоследок рассердился.

— Дорогой мастер Мартин, — начал Паумгартнер, — вы достойный, благочестивый человек, и, разумеется, можно придавать цену тому, что с божьей помощью идет добрым порядком и что доставило человеку богатство и почет. Но только надо остерегаться хвастливой гордости, она противна христианскому духу. С вашей стороны нехорошо уже было то, что в сегодняшнем собрании вы поставили себя выше всех прочих мастеров цеха. Пусть вы больше, чем другие, понимаете в своем искусстве, но когда вы прямо в лицо говорите такие вещи, это может вызвать только гнев и досаду. И потом — вечером. Ведь нельзя же быть в таком ослеплении, чтобы в словах Шпангенберга не видеть шутливого желания — испытать, как далеко может зайти ваша упрямая гордость. Достойного старика больно должны были задеть ваши слова о том, что в каждом дворянине, который сватается к вашей дочери, вы предполагаете низкие, корыстные цели. И все еще было бы хорошо, если бы вы удержались, когда Шпангенберг заговорил о своем сыне. Что, если б вы сказали ему: «Да, дорогой, достойный господин мой, что сами вы, как сват, приедете с вашим сыном, да такой чести я никак не ожидал, тут поколебались бы мои самые твердые решения». Да! если б вы молвили такие слова, из этого не вышло бы ничего иного, как только то, что старик Шпангенберг, вовсе позабыв все свое неудовольствие, весело улыбнулся бы и к нему вернулось бы прежнее благодушие.

— Браните меня, — сказал мастер Мартин, — браните меня вовсю, я, точно, заслужил это, но, когда старик стал молоть такой вздор, у меня дыханье сперлось, я не мог иначе ответить ему.

— И потом, — продолжал Паумгартнер, — что за дикое намерение выдать вашу дочь именно за бочара! Вы говорите, что небу поручили судьбу вашей дочери, а сами с земным нелепым упрямством стараетесь упредить решение вечного владыки, определяете тот малый круг, из которого хотите выбрать себе зятя. Это может погубить и вас и вашу Розу. Бросьте, мастер Мартин, бросьте эту нехристианскую, ребяческую, глупую затею. Пусть вечный владыка творит свою волю и доброму сердцу вашей дочери внушит правильное решение!

— Ах, достойный господин мой, — молвил в совершенном унынии мастер Мартин, — только теперь я вижу, как дурно поступил я, не рассказав всего сразу. Вы думаете, что только почтение к моему ремеслу привело меня к бесповоротному решению выдать Розу за бочара, но это не так, есть тому и другая, дивная, таинственная причина. Не могу отпустить вас, пока вы не узнаете всего; вы не должны, на ночь глядя, сердиться на меня. Садитесь же, прошу вас от всего сердца, повремените немного. Видите, вот еще стоит бутылка отличного старого вина, которым пренебрег рассерженный рыцарь, останьтесь же, побудьте моим гостем.

Паумгартнера удивили настойчивость мастера Мартина и доверчивый тон, который был совсем несвойствен ему; казалось, на сердце у него лежит тяжелое бремя, которое ему хочется сбросить. Когда Паумгартнер уселся и выпил стакан вина, мастер Мартин начал так:

— Вы знаете, дорогой, достойный господин мой, что вскоре после рождения Розы моя добрая жена скончалась от последствий тяжелых родов. В то время моя бабушка, древняя старуха, была еще жива, если можно назвать живым человеком совсем глухого, слепого, почти неспособного говорить, неспособного двигаться и день и ночь лежащего в постели. Розу мою окрестили; кормилица сидела с ребенком в комнате бабушки. На душе у меня было так грустно, а когда я глядел на прекрасного младенца, я чувствовал такую дивную радость, смешанную с тоской, такое глубокое волнение, что был негоден ни для какой работы и молча, погруженный в самого себя, стоял возле постели бабушки, которую я почитал счастливой, ибо она уже была свободна от всякой земной скорби. И вот смотрю я на ее бескровное лицо, а она вдруг начинает как-то странно улыбаться; морщины словно разгладились, бледные щеки словно порозовели. Она приподнимается, как будто внезапно одушевленная некоей чудесной силой, простирает безжизненные руки, которыми уже не в силах была двигать, и восклицает тихим, нежным голосом: «Роза… милая моя Роза!» Кормилица встает и подносит ей ребенка, а она берет его на руки и начинает укачивать. Но вот, достойный господин мой, но вот представьте себе мое изумление, даже испуг, — старуха ясным, твердым голосом запевает песню на высокий радостный лад господина Ганса Берхлера, хозяина гостиницы Духа в Страсбурге. Вот ее слова:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А допев эту песню, тихо и бережно опустила она ребенка на одеяло и, положив ему на лоб свою иссохшую дрожащую руку, стала шептать невнятные слова, но по ее просветленному лицу ясно было видно, что она читает молитвы. Потом она уронила голову на подушку и в ту минуту, когда кормилица уносила дитя, испустила глубокий вздох. Она скончалась!

— Это, — сказал Паумгартнер, когда мастер Мартин умолк, — это удивительный случай, но все-таки я совсем не понимаю, что есть общего между вещей песней старой бабушки и вашим упрямым желанием выдать Розу именно за бочара.

— Ах, — ответил мастер Мартин, — что же может быть яснее? Старушка, которую в последнюю минуту ее жизни просветил господь, вещим голосом возвестила, что должно случиться с Розой, если она хочет быть счастливой. Жених, что придет с блестящим домиком и принесет богатство, счастье, радость и благодать, — разве он может быть кто иной, как не тот искусный бочар, что в моей мастерской построит свой блестящий домик, исполнит свою образцовую работу? В каком ином домике искрится пряная струя, если не в винной бочке? А когда вино начинает бродить, оно журчит, и гудит, и плещет, это добрые ангелы носятся на его волнах и поют веселые песни. Да, да! Ни о каком ином женихе старая бабушка и не говорила, как только о бочаре, и так тому и быть.

— Вы, дорогой мастер Мартин, — молвил Паумгартнер, — вы ведь на свой лад разгадываете слова старой бабушки. Не возьму я в толк ваше объясненье и стою на том, что вы всецело должны положиться на волю неба да на сердце вашей дочери, которое, верно, уж найдет правильный ответ.

— А я, — нетерпеливо перебил его мастер Мартин, — я стою на том, что зятем моим должен быть и будет не кто иной, как искусный бочар.

Паумгартнер чуть было не рассердился на упрямого Мартина, однако сдержался и, вставая с места, молвил:

— Позднее уже время, мастер Мартин, довольно нам пить и беседовать. Вино и разговор нам, кажется, не идут уже больше впрок.

Когда они затем вышли в сени, там стояла молодая женщина с пятью мальчиками, из которых старшему могло быть разве что лет восемь, а младшему — года полтора. Женщина — плакала навзрыд. Роза поспешила навстречу отцу и гостю и сказала:

— О господи! Умер Валентин, вот его вдова с детьми.

— Что? Умер Валентин?! — воскликнул в замешательстве мастер Мартин. — Несчастье-то какое, несчастье какое! Подумайте, — обратился он вслед за тем к Паумгартнеру, — Валентин — искуснейший из подмастерьев, что работали у меня, и притом усердный и скромный. Недавно, отделывая большую бочку, он опасно ранил себя скобелем, рана делалась все страшнее и страшнее, началась у него горячка — и вот он умер в расцвете лет.

Потом мастер Мартин подошел к безутешной вдове, которая, заливаясь слезами, жаловалась, что теперь ей, верно, придется погибнуть в горе и нищете.

— Да что же, — сказал Мартин, — да что же вы обо мне думаете? У меня на работе нанес себе ваш муж ту опасную рану — и я мог бы оставить вас в беде? Нет, отныне вы все принадлежите к моему дому. Завтра — или когда вы назначите — похороним мы вашего бедного мужа, а вы с вашими мальчиками переезжайте на мою мызу у Девичьих ворот, где у меня славная мастерская и где я всякий день работаю со своими подмастерьями. Там вы можете ведать хозяйством; ваших славных мальчиков я воспитаю, как своих сыновей. И знайте еще, что я и вашего престарелого отца возьму к себе в дом. Хороший бочар был он прежде, пока силы не покинули его. Что ж! Если он и не может держать в руке колотушку, топор или натяжник и работать на фуганке, то все-таки он еще в силах владеть теслом или обстругивать обручи. Словом, он, так же как и вы, должен поселиться в моем доме.

Если б мастер Мартин не поддержал вдову, она, от пережитого потрясения и глубокой признательности едва не лишившись чувств, упала бы к его ногам. Старшие мальчики повисли на полах его камзола, а двое маленьких, которых Роза взяла на руки, протягивали к нему свои ручонки, как будто они все поняли. Старый Паумгартнер с глазами, полными слез, улыбаясь, сказал:

— Мастер Мартин, нельзя на вас сердиться! — и направился к своему дому.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀