Как мастер Мартин ни сердился на Рейнхольда и Фридриха, все же он должен был сознаться, что с ними из его мастерской исчезли всякая радость, всякое веселье. Новые подмастерья, что ни день, вызывали в нем только гнев и досаду. О каждой мелочи он должен был заботиться сам, и если самая простая работа делалась по его мысли, то и это стоило ему немалого труда. Подавленный дневными заботами, он часто вздыхал: «Ах, Рейнхольд! ах, Фридрих! если бы вы не обошли меня так бесстыдно, если бы только вы остались исправными бочарами!» Дело дошло до того, что он часто серьезно думал прекратить всякую работу.

В таком мрачном расположении духа сидел он однажды вечером у себя дома, как вдруг к нему, совершенно неожиданно, вошли господин Якобус Паум-гартнер и мастер Иоганн Гольцшуэр. Он понял, что о Фридрихе будет речь, и, действительно, господин Паумгартнер очень скоро заговорил о нем, а мастер Гольцшуэр стал всячески хвалить юношу и заметил, что при таком усердии, при таком даровании Фридрих, несомненно, не только в совершенстве овладеет чеканкой, но и в искусстве лить статуи станет великим мастером, прямо пойдет по стопам Петера Фишера. Тут господин Паумгартнер начал резко осуждать недостойный поступок мастера Мартина, жертвой которого оказался бедный подмастерье, и оба настаивали, чтобы он, когда Фридрих сделается искусным золотых дел мастером и литейщиком, отдал за него Розу, если только она чувствует склонность к Фридриху, всецело проникнутому любовью. Мастер Мартин дал им договорить до конца, потом снял свою шапочку и сказал с улыбкой:

— Вы, достойные господа мои, усердно заступаетесь за работника, который постыдно меня провел. Это, впрочем, я ему прощаю, но только не требуйте, чтобы я ради него менял свое твердое решение, — с Розой тут ничего не выйдет.

В эту минуту вошла Роза, смертельно бледная, с заплаканными глазами, и молча доставила на стол стаканы и вино.

— Ну что ж, — начал господин Гольцшуэр, — ну что ж, так я должен уступить желанию Фридриха: он хочет навсегда покинуть свой родной город. Он сделал у меня славную вещицу и собирается, если вы, дорогой мастер, позволите, подарить ее на память вашей Розе, — взгляните-ка.

С этими словами мастер Гольцшуэр достал маленький серебряный бокал, чрезвычайно искусно сделанный, и подал его мастеру Мартину, который, будучи великим любителем драгоценной утвари, взял его и с удовольствием стал со всех сторон его разглядывать. В самом деле, вряд ли можно было увидеть серебряную вещь более прекрасную, чем этот маленький бокал. Изящные гирлянды виноградных листьев и роз переплетались по краям, а из роз, из распускающихся почек выглядывали очаровательные ангелы, грациозно ласкающие друг друга. Когда в бокал наливали прозрачное вино, то казалось, будто ангелы, мило играя, то поднимаются, то опускаются на дно.

— Бокал, — молвил мастер Мартин, — и вправду сделан очень тонко, и я рад оставить его себе, если Фридрих примет от меня чистым золотом двойную его цену.

Произнося эти слова, мастер Мартин наполнил бокал и поднес его к губам. В ту же минуту отворилась дверь, вошел Фридрих, лицо которого, смертельно бледное, выражало убийственную боль вечной разлуки с тем, что всего дороже на земле. Роза, как только его увидела, громким, раздирающим душу голосам воскликнула: «О милый мой Фридрих!» — и почти без чувств упала ему на грудь. Мастер Мартин поставил бокал на стол и, увидев Розу в объятиях Фридриха, широко открыл глаза, как будто перед ним — привидения. Потом он молча снова взял бокал и стал в него смотреть. Затем вскочил на стул и громко воскликнул:

— Роза… Роза, любишь ли ты Фридриха?

— Ах, — прошептала Роза, — ах, я ведь не в силах дольше скрывать это: я люблю его, как жизнь свою, сердце разрывалось у меня, когда вы прогнали его!

— Так обними же свою невесту, Фридрих… да, да, свою невесту! — воскликнул мастер Мартин.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Изумленные Паумгартнер и Гольцшуэр в полном замешательстве смотрели друг на друга, но мастер Мартин, с бокалом в руке, продолжал:

— О боже всемогущий, да разве не случилось все так, как предсказала старушка? «Домик блестящий — это подношенье, пряной искрится он струей, в нем ангелочков светлых пенье… Кто домик тот драгоценный в твой дом принесет, того ты можешь обнять блаженно, отца не спросясь своего, — тот будет суженый твой!» О я глупец! Вот он, блестящий домик, ангелы, жених… Ну, ну, господа, теперь все пошло на лад, зять найден!

Тот, чью душу смущал когда-нибудь злой сон, внушавший ему, будто он лежит в глубоком, черном мраке могилы, сон, от которого он вдруг пробудился в светлый весенний день, полный благоуханий, солнечного блеска, в объятиях той, что всех дороже ему на земле, женщины, чье милое, небесное лицо наклонилось к нему, — только тот, кто это пережил, может понять чувства Фридриха, может представить себе всю полноту его блаженства. Не в силах вымолвить слово, крепко сжимал он Розу в своих объятиях, как будто никогда не собираясь выпустить ее, пока она тихонько не высвободилась сама и не подвела его к своему отцу. Тогда Фридрих воскликнул:

— О дорогой мой хозяин, неужели же это правда?! Вы отдаете за меня Розу, и я могу вернуться к своему искусству?!

— Да, да, — молвил мастер Мартин, — верь мне! Разве я могу поступить иначе, когда благодаря тебе исполнилось предсказание старушки-бабушки? Можешь оставить свою образцовую бочку.

Фридрих, просветленный блаженством, улыбнулся и сказал:

— Нет, дорогой мастер, если это вам по душе, то я с радостью и бодростью примусь за мою славную бочку, кончу мою последнюю бочарную работу, а там вернусь к литейной печи.

— О милый, добрый сын мой! — воскликнул мастер Мартин, у которого глаза сверкали от радости. — Да, кончай свою образцовую работу, а там — и за свадьбу.

Фридрих честно сдержал слово: он сделал двухфудерную бочку, и все мастера признали, что нелегко сделать вещь лучше этой, чему мастер Мартин радовался всей душой, утверждая, что небо послало ему зятя, лучше которого нельзя желать.

Настал наконец день свадьбы, образцовая бочка Фридриха, наполненная благородным вином и украшенная цветами, была поставлена в сенях, пришли со своими женами мастера бочарного цеха, предводительствуемые ратсгерром Якобусом Паумгартнером, а за ними следовали золотых дел мастера. Свадебное шествие готово уже было тронуться в путь к церкви святого Себальда, где должно было происходить венчание, как вдруг на улице раздались звуки труб и перед домом мастера Мартина послышались ржание и топот коней. Мастер Мартин поспешил к окну. Перед домом остановился господин Генрих фон Шпангенберг в пышной праздничной одежде, а в нескольких шагах позади него, верхом на горячем коне, — блистательный молодой рыцарь со сверкающим мечом на боку, с высокими пестрыми перьями на шляпе, украшенной искрящимися каменьями. Рядом с рыцарем мастер Мартин увидел дивно прекрасную даму в столь же роскошном наряде, на белоснежном иноходце. Пажи и слуги в пестрых, блестящих камзолах окружали их. Трубы смолкли, и старый господин фон Шпангенберг воскликнул:

— Эй, мастер Мартин, не ради вашего погреба, не ради ваших червонцев приехал я сюда, а потому, что нынче свадьба Розы; примете ли вы меня, дорогой мастер?

Мастер Мартин припомнил свои слова, немного устыдился и поспешил вниз — принимать рыцаря. Старик сошел с коня и, кланяясь, вошел в дом. Подскочили пажи, и на их руках дама спустилась с лошади, рыцарь предложил ей руку и прошел вслед за стариком. Но мастер Мартин, как только увидел рыцаря, отскочил шага на три назад и воскликнул:

— О боже всемогущий! Конрад!

Рыцарь, улыбаясь, сказал:

— Да, дорогой хозяин, я в самом деле ваш подмастерье Конрад. Простите мне, что я ранил вас. В сущности, дорогой хозяин, я должен был вас убить — вы согласитесь с этим, но ведь вот все вышло совсем иначе.

Мастер Мартин в полном замешательстве ответил, что все-таки ему лучше было не умирать, а на маленькую царапинку, нанесенную долотом, он и внимания не обратил.

Когда Мартин с новыми гостями вошел в комнату, где вместе с остальными находились жених и невеста, все пришли в радостное изумление, увидя прекрасную даму, которая так была похожа на милую невесту, что они казались сестрами-близнецами. Рыцарь с благородной учтивостью подошел к невесте и сказал:

— Позвольте Конраду, милая Роза, присутствовать на вашей свадьбе. Не правда ли, вы больше не сердитесь на неистового, неразумного парня, который чуть было не причинил вам великое горе?

Но теперь, когда невеста, жених и мастер Мартин в полном изумлении смотрели друг на друга, старый господин фон Шпангенберг воскликнул:

— Ну вот, теперь я помогу вам разобраться во всем этом. Вот мой сын Конрад, а рядом с ним вы видите его милую жену, которую зовут Розой, так же как и прелестную невесту. Вспомните, мастер Мартин, наш разговор. Когда я вас спрашивал — неужели вы и за моего сына откажетесь выдать замуж вашу Розу, на то была особая причина. Малый был без ума влюблен в вашу Розу, он заставил меня огбросить все сомнения, я отправился к вам сватом. Когда же я ему сказал, как презрительно вы со мной обошлись, он, потеряв всякий рассудок, нанялся к вам, в подмастерья, чтобы заслужить благосклонность Розы, а потом похитить ее у вас. И что ж! Вы его излечили добрым ударом по спине! Благодарю вас за это! А он нашел благородную девицу — она ведь и была та Роза, что с самого начала царила в его сердце.

Дама тем временем нежно и ласково поздоровалась с невестой и надела ей на шею богатое жемчужное ожерелье — свадебный подарок.

— Смотри, милая Роза, — молвила она затем, отделяя от свежих цветов, красовавшихся на ее груди, совершенно засохший букет, — смотри, милая Роза, это цветы, которые ты однажды дала моему Конраду в награду за победу. Он с верностью хранил их, пока не увидел меня; тогда он перестал быть верен тебе и подарил их мне, — ты не сердись!

Роза, с ярким румянцем на щеках, стыдливо потупив глаза, молвила:

— Ах, благородная госпожа, зачем вы так говорите! Разве рыцарь мог когда-нибудь любить меня, простую девушку? Только вас и любил он, а свататься ко мне думал только потому, что зовут меня тоже Розой и что я, как говорят, немного на вас похожа, но мысли его были только о вас.

Шествие уже второй раз готово было тронуться в путь, когда в дом вошел юноша, одетый на итальянский лад — в черное бархатное платье, с изящным кружевным воротником и богатой золотой цепью на шее.

— Ах, Рейнхольд! Мой Рейнхольд! — воскликнул Фридрих и бросился юноше на грудь.

Невеста и мастер Мартин тоже радостно воскликнули:

— Приехал наш Рейнхольд, наш славный Рейнхольд!

— Не говорил ли я тебе, — молвил Рейнхольд, горячо обнимая Фридриха, — не говорил ли я тебе, дорогой мой друг, что все прекрасно кончится для тебя! Позволь мне отпраздновать с тобой день твоей свадьбы, издалека приехал я ради нее. А на память ты в своем доме повесь эту картину, которую я написал и привез тебе.

Тут он сделал знак, и двое слуг внесли большую картину в роскошной золотой раме, изображавшую мастера Мартина в его мастерской и его подмастерьев — Рейнхольда, Фридриха и Конрада, которые трудятся над большой бочкой. Роза была изображена входящей в дверь. Все были изумлены правдивостью этого произведения искусства и роскошью красок.

— Ну, — сказал, улыбаясь, Фридрих, — это, верно, твоя образцовая бочарная работа? Моя стоит там, в сенях, но вскоре я сделаю нечто иное.

— Я все знаю, — ответил Рейнхольд, — и вижу, что ты счастлив. Будь только верен своему искусству, которое легче может сдружиться с семейной жизнью, чем мое.

За свадебным пиром Фридрих сидел между двумя Розами, а против него — мастер Мартин между Конрадом и Рейнхольдом. Господин Паумгартнер до краев наполнил благородным вином бокал Фридриха и выпил за здоровье мастера Мартина и его славных подмастерьев. Потом бокал пошел в круговую, и сперва благородный рыцарь Генрих фон Шпангенберг, а за ним все почтенные мастера, сидевшие за столом, осушили этот бокал за здоровье мастера Мартина и его славных подмастерьев.

⠀⠀ ⠀⠀