Как весело было прежде в мастерской мастера Мартина, так уныло стало в ней теперь! Рейнхольд, не в состоянии работать, сидел в своей комнате; Мартин, с перевязкой на раненой руке, все время бранил и проклинал злосчастный случай и злого работника-чужестранца. Роза, даже Марта со своими мальчиками избегали места страшного происшествия, где Фридрих один с немалыми усилиями продолжал трудиться над большой бочкой и где глухо, точно удары дровосека в зимнюю пору в лесу, звучали удары его колотушки.

Скоро глубокая грусть наполнила душу Фридриха, ибо теперь он как будто ясно увидел то, чего давно уже боялся. У него уже не было сомнений в том, что Роза любит Рейнхольда. Мало того, что все знаки внимания, все ее нежные слова уже и раньше относились только к Рейнхольду, — теперь, когда Рейнхольд не мог приходить в мастерскую, было уже совершенно ясно, что Роза тоже не думает выходить и предпочитает сидеть дома, верно, для того, чтобы ухаживать за возлюбленным. В воскресенье, когда все весело устремились на улицу, когда мастер Мартин, почти оправившийся от своей раны, пригласил его итти вместе с ним и Розой на городской луг, он, отказавшись от приглашения, совершенно убитый скорбью и мучительной тоской любви, в одиночестве убежал, из города, к той деревне, на тот холм, где впервые встретился с Рейнхольдом. Он бросился на высокую, пестревшую цветами траву, а когда он подумал о том, что прекрасная звезда надежды, светившая ему в продолжение всего его пути на родину, теперь, уже у цели, погрузилась в глубокий мрак, что все его попытки напоминают безотрадные усилия мечтателя, чьи тоскующие руки тянутся к пустому миражу, слезы хлынули из его глаз, падая на цветы, которые наклоняли свои головки, словно оплакивая жестокое страдание юноши. Фридрих и сам не знал, как это случилось, что глубокие вздохи, вырывавшиеся из стесненной груди его, превратились в слова, в звуки. Он запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Нередко случается, что даже самая глубокая скорбь, если только для нее находятся слезы и слова, растворяется в нежно-томительной грусти и даже кроткий луч надежды загорается в душе: Фридрих, когда пропел свою песню, почувствовал себя чудесно подкрепленным и ободренным. Вечерний ветер, темные деревья, которые он призывал в своей песне, шелестели и словно шептали утешительные слова, и, точно сладостные сны о далеком счастье, далекой славе, по мрачному небу протянулись золотые полосы. Фридрих встал и спустился с холма к деревне.

Тут ему почудилось, будто рядом с ним идет Рейнхольд, как тогда, когда он впервые его увидел. Все слова, которые говорил Рейнхольд, снова пришли ему на память. Но когда он вспомнил Рейнхольдов рассказ о двух друзьях-живописцах, вступивших в состязание, с глаз его точно спала пелена. Ведь было совершенно ясно, что Рейнхольд уже раньше видел Розу и полюбил ее. Только эта любовь и влекла его в Нюренберг, в дом мастера Мартина, а говоря о состязании двух художников, он подразумевал не что иное, как их обоих, Рейнхольда и Фридриха, любовь к прекрасной Розе. Фридриху снова слышались слова, сказанные тогда Рейнхольдом: «Честное, без хитрых задних мыслей стремление к одинаковой награде должно соединять истинных друзей, а не разлучать их; в благородных сердцах никогда не найдут себе места мелочная зависть, коварная ненависть».

— Да, — громко воскликнул Фридрих, — да, дорогой друг, я прямо обращусь к тебе, ты сам мне скажешь, вся ли надежда исчезла для меня!

Было уже утро, когда Фридрих постучался в дверь к Рейнхольду. Так как из комнаты не ответили, то он отворил дверь, которая не была заперта, как обычно, и вошел. Но в тот же самый миг он застыл на месте, точно изваяние. Роза в полном блеске своей красоты, всей прелести своей явилась ему, — чудный портрет в человеческий рост стоял перед ним на станке, дивно освещенный лучами утреннего солнца. Брошенная на стол муштабель^[6], мокрые краски на палитре доказывали, что живописец только сейчас оторвался от работы.

— О Роза… Роза… о боже милосердный!.. — вздохнул Фридрих. В эту минуту Рейнхольд, стоявший за ним, похлопал его по плечу и, улыбаясь, спросил:

— Ну что ж, Фридрих, что ты скажешь о портрете?

Фридрих прижал Рейнхольда к своей груди и воскликнул:

— О дивный человек! Высокий художник! Да, теперь мне все ясно! Ты, ты заслужил награду, к которой и я имел дерзость стремиться, жалкий я человек… Ведь что я по сравнению с тобою, что мое искусство по сравнению с твоим? Ах, и у меня тоже разные были замыслы!.. Только не смейся надо мной, милый Рейнхольд!.. Вот, я думал о том, как чудно было бы Из самого чистого серебра вылить прелестный образ Розы, но ведь это — ребяческая затея! А ты!., ты!.. С какою прелестью, во всем сладостном блеске своей красоты улыбается она тебе… ах, Рейнхольд, Рейнхольд, счастливейший ты человек… Да! как ты сказал, так оно на самом деле и случилось! Мы оба состязались, ты победил, ты и должен был победить, но я всей душою твой. Все же я должен покинуть этот дом, покинуть родину. Я не в силах это вынести; я бы погиб, если б пришлось мне снова увидеть Розу. Прости мне это, милый, милый мой, дивный мой друг! Сегодня же, сейчас же бегу отсюда, бегу далеко, далеко, туда, куда повлечет меня тоска моей любви, мое безутешное горе!

С этими словами Фридрих уже хотел уйти из комнаты, но Рейнхольд с силой удержал его и тихо сказал:

— Ты не должен уходить, ибо все может сложиться совсем иначе, чем ты думаешь. Пора мне теперь рассказать тебе все, что я до этого времени скрывал от тебя. Что я не бочар, а живописец, — это теперь ты уже знаешь и, как я надеюсь, можешь понять по портрету, что я по праву причисляю себя не к последним из художников. В ранней юности отправился я в Италию, страну искусств; там удалось мне привлечь к себе внимание великих мастеров, которые живительным огнем питали ту искру, что горела во мне. И так случилось, что вскоре я выдвинулся, что картины мои стали знамениты во всей Италии и что могущественный герцог флорентинский призвал меня к своему двору. В ту пору я ничего и знать не хотел о немецком искусстве и, даже — не видев ваших картин, много толковал о сухости, о плохом рисунке, о грубости ваших Дюреров и Кранахов. Но однажды какой-то торговец картинами принес в герцогскую галлерею Мадонну работы Альбрехта, которая необычайно, до глубины души, поразила меня, так что я совершенно охладел к роскоши итальянских картин и сразу решил вернуться в родную Германию и своими глазами посмотреть те мастерские произведения, к которым я только и стремился теперь. Приехал я сюда, в Нюренберг, а когда увидел Розу, мне показалось, как будто та Мадонна, которая таким чудесным светом озарила мое сердце, живая идет по земле. Со мной случилось то же, что и с тобою, милый Фридрих, — я весь запылал ярким огнем любви. Я видел только Розу, помнил только о ней, все остальное исчезло из моих мыслей, и даже самое искусство только потому имело для меня цену, что я мог сотни и сотни раз все снова рисовать Розу. Я думал с ней сойтись непринужденно, так, как это делается в Италии, но все мои старания оказались напрасны. Не было никакой возможности пристойным образом познакомиться с домом мастера Мартина. Наконец, я уже прямо хотел присвататься к Розе, но тут я услышал, что мастер Мартин решил выдать свою дочь только за искусного бочара. Тогда я принял странное решение изучить в Страсбурге бочарное ремесло и отправиться потом в мастерскую мастера Мартина. Все остальное предоставил я воле неба. Как я исполнил свой замысел — это ты знаешь, но ты еще должен узнать, что мастер Мартин несколько дней тому назад сказал мне, что из меня выйдет искусный бочар и что ему отрадно будет назвать меня своим дорогим зятем, так как он замечает, что я стремлюсь заслужить благосклонность Розы и что я ей нравлюсь.

— Да разве может быть иначе? — с мучительной болью воскликнул Фридрих. — Да, да, Роза будет твоею. Как же мог я, жалкий человек, надеяться на такое счастье?

— Ты забываешь, — продолжал Рейнхольд, — ты забываешь, брат, мой, что сама Роза еще вовсе не подтвердила того, что будто бы заметил хитрый мастер Мартин. Правда, Роза до сих пор была всегда очень мила и приветлива со мною, но иначе сказывается любящее сердце! Обещай мне, брат мой, что ты еще три дня ничего не предпримешь и будешь попрежнему работать в мастерской. Теперь я тоже мог бы уже работать, но с тех пор, как я усерднее стал писать этот портрет, наше жалкое ремесло мне внушает несказанное отвращение. Я больше не могу брать в руки колотушку — будь что будет. На третий день я тебе откровенно скажу, каковы мои дела. Бели я на самом деле окажусь счастливцем, которого любит Роза, в твоей воле удалиться и узнать, что время исцеляет самые глубокие раны!

Фридрих обещал, что будет ждать решения своей судьбы.

На третий день (Фридрих все время тщательно избегал видеть Розу) сердце затрепетало у него в груди от страха и боязливого ожидания. Он, славно в забытье, двигался по мастерской, и неловкость его давала мастеру Мартину достаточный повод ворчать и браниться, что было ему прежде вовсе несвойственно. По видимому, с ним вообще случилось что-то, отнявшее у него всякую радость в жизни. Он много рассуждал о презренном коварстве и неблагодарности, не поясняя, что он хочет этим сказать.

Когда наступил вечер и Фридрих пошел в город, недалеко от ворот ему встретился всадник, в котором он узнал Рейнхольда. Завидев Фридриха, Рейнхольд тотчас же закричал:

— А! Вот я и встретился с тобой, как мне того хотелось.

Он соскочил с лошади, вокруг руки обмотал поводья и взял друга за руку.

— Давай, — сказал он, — пройдемся немного вместе! Теперь я могу тебе сказать, что сталось с моей любовью.

Фридрих заметил, что Рейнхольд одет так же, как и при первой их встрече, и что на спине у него котомка. Лицо у него было бледное и расстроенное.

— Будь счастлив, — в каком-то исступлении воскликнул Рейнхольд, — будь счастлив, дорогой брат! Ты теперь можешь усердно сколачивать свои бочки, я уступаю тебе место. Я как раз только что простился с прекрасной Розой и с почтенным мастером Мартином.

— Как, — сказал Фридрих, по телу которого словно пробежал электрический ток, — как, ты уезжаешь, хотя мастер Мартин желает, чтобы ты стал его зятем, и хотя Роза любит тебя?

— Так ты думаешь, милый брат, — возразил Рейн-хольд, — так ты думаешь, только ослепленный своей ревностью. Теперь мне ясно, что Роза вышла бы за меня замуж только из кротости и покорности, но в ледяном ее сердце нет ни искры любви. Ха! Ха! Я мог бы стать искусным бочаром. По будням с учениками скоблил бы обручи да строгал бы доски, по воскресеньям с почтенной хозяйкой ходил бы к святоой Екатерине или к святому Себальду, а вечером — на городской луг, и так из года в год.

— Не смейся, — перебил Фридрих Рейнхольда, который громко расхохотался, — не смейся над простой, мирной жизнью трудолюбивого горожанина! Если Роза в самом деле тебя не любит, это не ее вина.

— Ты прав, — молвил Рейнхольд, — это у меня глупая привычка: когда я оскорблен, я начинаю шуметь, как балованное дитя. Ты мог догадаться, что я сказал Розе о моей любви и о согласии ее отца. Тут из ее глаз хлынули слезы, ее рука задрожала в моей. Отвернувшись, она прошептала: «Ведь должна же я покориться воле отца». С меня этого было довольно. Моя странная досада пусть поможет тебе, дорогой друг, заглянуть в мою душу: ты должен понять, что стремление обладать Розой было самообманом, плодом разгоряченного ума. Окончив портрет Розы, я стал внутренно спокоен, и мне, странным образом, нередко уже казалось, что Роза превратилась теперь в портрет, а портрет превратился в живую Розу. Жалкое ремесло сделалось отвратительным для меня, и, когда вся эта простая жизнь с женитьбой и званием мастера так близко подступила ко мне, тогда мне показалось, будто меня должны посадить в тюрьму и приковать к цепи. Да и как может этот ангел, которого я ношу в сердце, стать моей женой? Нет, вечно юная, полная прелести и красоты, должна она сиять в произведениях, которые создаст мой восторженный дух. О, как стремлюсь я к этому! И как бы я мог изменить божественному искусству? Скоро окунусь я снова в твои жгучие благоухания, о дивная страна, отчизна всех искусств!

Друзья дошли до того места, где дорога, которой думал ехать Рейнхольд, сворачивала налево.

— Здесь мы расстанемся! — долго и крепко прижимая Фридриха к своей груди, воскликнул Рейнхольд, вскочил на лошадь и ускакал. Фридрих безмолвно смотрел ему вслед, потом, обуреваемый самыми странными чувствами, побрел домой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀