Шато-Берси — дом старый, но отделанный заново. В его вестибюль так и просятся индийские каучуконосы и плющ, однако там стеклянные кирпичи, скрытое освещение и треугольные стеклянные столики. Можно подумать, что отделку производил обитатель сумасшедшего дома. Гамму красок в вестибюле составляют желчно-зеленая, жжено-коричневая, асфальтово-серая и синюшно-синяя. Действует все это так же успокаивающе, как рассеченная губа.

За низкой конторкой никого не было, однако зеркало позади нее могло оказаться прозрачным, поэтому я решил не предпринимать попытки незаметно прошмыгнуть на лестницу. На мой звонок из-за барьера выплыл рослый толстяк и растянул в улыбке полные влажные губы. Зубы его были синевато-белыми, глаза неестественно блестели.

— К мисс Гонсалес, — сказал я. — Она ждет меня. Моя фамилия Марлоу.

— Ну да, конечно, — пробормотал он, руки его дрожали. — Да, конечно. Сейчас позвоню.

Голос его тоже дрожал.

Толстяк взял телефон, что-то пробулькал в него и снова повесил трубку.

— Да, мистер Марлоу. Мисс Гонсалес сказала, чтобы вы поднимались. Квартира четыреста двенадцать. — Он хихикнул. — Но вы, наверное, и сами знаете?

— Теперь знаю, — сказал я. — Кстати, ты был здесь в феврале?

— В феврале? В феврале? Да, да, я был здесь в феврале. — Слова он выговаривал очень старательно.

— Помнишь тот вечер, когда перед входом был убит Стейн?

Улыбка мгновенно сошла с его рыхлого лица.

— Вы полицейский?

Голос его стал тонким, писклявым.

— Нет. Но если тебе это не безразлично, у тебя расстегнуты брюки.

Толстяк с ужасом глянул вниз и дрожащими руками задернул молнию.

— Спасибо, — пропищал он. — Спасибо.

И перегнулся через свою низкую конторку.

— Произошло это не перед входом, — зачастил он. Чуть подальше. Почти на углу.

— Стейн жил здесь, не так ли?

— Я не хочу говорить об этом. Никак не хочу. — Он сделал паузу и провел мизинцем по нижней губе. — Почему вы спрашиваете?

— Чтобы ты не закрывал рта. Нужно быть поосторожнее, приятель. В твоем дыхании ощутим запах.

Толстяк залился краской до самой шеи.

— Если вы намекаете, что я пил…

— Курил, — сказал я. — И не просто табак.

Я повернулся. Толстяк не сказал ни слова. Подойдя к лифту, я бросил на него взгляд. Он стоял, опершись ладонями о конторку и, выгнув шею, наблюдал за мной. Даже издали было видно, как он дрожит.

Лифт оказался без лифтера. Четвертый этаж был холодно-серым, ковровая дорожка — толстой. У двери с номером 412 имелась кнопка звонка. Он мелодично прозвучал за дверью, которая тут же распахнулась. На меня уставились красивые черные глаза, мне улыбнулись манящие ярко-красные губы. На Долорес, как и накануне вечером, были черные брюки и красная блузка.

— Амиго! — воскликнула мисс Гонсалес. Я взял ее запястья, свел их вместе так, что сошлись ладони. Чуть-чуть поиграл с ней в ладушки.

Выражение ее глаз было томным и вместе с тем странным.

Выпустив руки Долорес, я прикрыл дверь локтем и протиснулся мимо нее в комнату. Все было, как и в первый раз.

— Тебе нужно застраховать их, — сказал я, коснувшись пальцем одной груди, отнюдь не подложной. Сосок был твердым, как рубин.

Долорес, довольная, засмеялась. Я оглядел квартиру. Она была темно-серой и пыльно-голубой. Не цвета хозяйки, но очень недурна. Ложный камин с газовыми горелками в виде поленьев. Довольно много кресел, столиков и светильников. В углу — скромный маленький бар.

— Нравится моя квартирка, амиго?

— Не говори «квартирка». Слишком по-шлюшьи.

Я не смотрел на хозяйку. Не хотел смотреть. Сел на кушетку и потер лоб.

— Поспать бы часа четыре и пропустить пару стаканчиков. Тогда бы я вновь смог болтать с тобой о пустяках. Сейчас же у меня едва хватит сил на то, чтобы говорить о деле. Но это необходимо.

Долорес подошла и села рядом. Я покачал головой.

— Не сюда. Разговор действительно о деле.

Она села напротив и серьезно поглядела на меня своими темными глазами.

— Ну ладно, амиго, как хочешь. Я твоя девочка — по крайней мере, я охотно была бы твоей девочкой.

— Где ты жила в Кливленде?

— В Кливленде? — Голос ее был очень мягким, почти воркующим. — Разве я говорила, что жила в Кливленде?

— Ты сказала, что познакомилась с ним там.

Долорес задумалась, потом кивнула.

— Я тогда была замужем, амиго. А в чем дело?

— Стало быть, жила в Кливленде?

— Да, — негромко сказала она.

— Как ты познакомилась со Стилгрейвом?

— В те дни было престижным знать кого-то из гангстеров. Наверно, это форма извращенного снобизма. Девицы ходили туда, где, по слухам, собирались гангстеры. Если повезет, в один прекрасный вечер…

— Ты позволила ему подцепить тебя?

Она весело кивнула.

— Вернее, я подцепила его. Он был очень славным. Правда.

— А как же муж? Твой муж? Или не помнишь?

Долорес улыбнулась.

— Брошенными мужьями хоть пруд пруди.

— Ты права. Их можно отыскать где угодно. Даже в Бэй-Сити.

Этим я ничего не достиг. Она вежливо пожала плечами.

— Не сомневаюсь.

— Им может быть даже выпускник Сорбонны. Он даже может предаваться мечтам, практикуя в жалком маленьком городишке. Ждать и надеяться. Это словосочетание мне по душе. В нем есть поэтичность.

Вежливая улыбка не сходила с красивого лица Долорес.

— Мы не находим общего языка, — вздохнул я.

— Никак не находим. А надо бы найти.

Я опустил взгляд на свои пальцы. Голова у меня болела. Я был совершенно не в форме. Долорес протянула мне сигареты в хрустальной коробке, и я взял одну. Свою сигарету Долорес вставила в золотые щипчики. Ее она взяла из другой коробки.

— Хочу попробовать твоих, — попросил я.

— Но мексиканский табак многим кажется очень крепким.

— Без добавок, — сказал я, глядя на нее. Потом решил не настаивать. — Нет, ты права. Мне он не понравится.

— В чем смысл этого эпизода? — настороженно спросила Долорес.

— Швейцар курит марихуану.

Она неторопливо кивнула.

— Я предупреждала его. Несколько раз.

— Амиго, — сказал я.

— Что?

— Ты употребляешь не так уж много испанских слов, верно? Может, ты их не много и знаешь. «Амиго» — совсем уж затверженное слово.

— Надеюсь, мы не будем вести себя, как вчера днем? — протянула она.

— Нет. В тебе нет ничего мексиканского, кроме повторения нескольких словечек и старательной манеры говорить будто на чужом языке.

Долорес не ответила. Легонько выпустила сигаретный дым и улыбнулась.

— У меня большие неприятности с полицейскими, — продолжал я. — Видимо, у мисс Уэлд хватило здравого смысла рассказать обо всем своему боссу — Джулиусу Оппенгеймеру, — и он не остался в стороне. Нанял ей Ли Фаррелла. Полицейские вряд ли думают, что Стилгрейва убила она. Но они считают, что я знаю, кто убийца, и поэтому точат на меня зуб.

— А ты действительно знаешь, амиго?

— Я же сказал тебе по телефону, что знаю.

Долорес бросила на меня долгий, немигающий взгляд.

— Убийство произошло на моих глазах. — Голос ее, наконец, стал сухим, серьезным. — Это было очень захватывающе. Этой маленькой девочке захотелось повидать игорный дом. Она никогда не видела ничего подобного, а в газетах писали.

— Она останавливалась здесь — у тебя?

— Не в моей квартире, амиго, а в комнате, которую я для нее сняла.

— Ясно, почему она не хотела назвать мне своего адреса, — сказал я. — Однако, насколько я понимаю, у тебя не было времени обучать ее этому делу.

Долорес чуть заметно нахмурилась и взмахнула коричневой сигаретой. Я смотрел, как дымок выводит в воздухе что-то недоступное прочтению.

— Прошу тебя. Как я уже сказала, ей захотелось отправиться в тот дом. Я позвонила Стилгрейву, он сказал — приезжайте. Когда мы приехали, он был пьян. Я впервые видела его пьяным. Он засмеялся, обнял маленькую Орфамэй и сказал, что она вполне заработала свои деньги, что у него для нее кое-что есть, достал из кармана завернутый в какую-то тряпку бумажник и подал ей.

Когда Орфамэй развернула ее, посреди бумажника оказалась залитая кровью дырка.

— Нехорошо, — заметил я. — Я бы даже не назвал это типичным для гангстера.

— Ты плохо знал его.

— Верно. Продолжай.

— Маленькая Орфамэй взяла бумажник, посмотрела сначала на него, потом на Стилгрейва. Ее бледное лицо было очень спокойным. Она поблагодарила Стилгрейва, открыла сумку, чтобы, как мне показалось, положить туда бумажник, — все это было очень захватывающе…

— Душераздирающая сцена. Я бы, задыхаясь, упал на пол.

— …но вместо этого она выхватила из сумки пистолет. По-моему, тот самый, что Стилгрейв дал Мэвис. Он был очень похож…

— Я прекрасно знаю, как он выглядел, — кивнул я. — Мне пришлось немного повозиться с ним.

— …она повернулась и прикончила его одним выстрелом. Это было очень драматично.

Долорес опять сунула в рот коричневую сигарету и улыбнулась мне. Как-то странно, холодно, словно думала о чем-то далеком.

— Ты заставила ее признаться в этом Мэвис Уэлд, — сказал я.

Долорес кивнула.

— Тебе, насколько я понимаю, Мэвис бы не поверила.

— Я не хотела рисковать.

— А не ты ли дала Орфамэй тысячу долларов, милочка? Чтобы заставить ее признаться? Эта маленькая девочка ради таких денег может пойти на многое.

— На этот вопрос я не отвечу, — с достоинством сказала Долорес.

— Конечно. Значит, вчера вечером, везя меня туда, ты уже знала, что Стилгрейв мертв, что бояться нечего, и спектакль с пистолетом был просто спектаклем.

— Не хочу разыгрывать из себя благодетельницу, — негромко проговорила она. — Но там сложилось трудное положение, и я знала, что ты как-то вызволишь Мэвис. Никто больше не смог бы этого сделать. Мэвис решила взять вину на себя.

— Мне, пожалуй, надо выпить, — вздохнул я. — Силы совсем на исходе.

Долорес подскочила и пошла к маленькому бару. Вернулась она с двумя большими стаканами разбавленного виски. Подала один мне и, держа свой у губ, смотрела, как я пью. Виски было замечательным. Я отпил еще. Она вновь села в свое кресло и потянулась к золотым щипчикам.

— Я вывел Мэвис на чистую воду, — наконец сказал я. — Она утверждала, что сама застрелила его. Пистолет у нее был. Точно такой же, какой дала мне ты. Кстати, ты, очевидно, не обратила внимания на то, что из твоего пистолета стреляли?

— Я ничего не смыслю в пистолетах, — мягко произнесла Долорес.

— Конечно. Я сосчитал патроны, и, если предположить, что обойма была полной, израсходованными оказались два. А Квест как раз и был убит двумя выстрелами из пистолета тридцать второго калибра. Того же самого, что и у тебя. Я ведь собрал пустые гильзы в том притоне.

— В каком, амиго?

Это стало мне надоедать. Без конца «амиго», «амиго».

— Разумеется, я не мог знать, тот ли это пистолет, но выяснить стоило. Заодно можно было слегка запутать дело и тем самым помочь Мэвис. Поэтому я подменил пистолеты, и тот, что был у Стилгрейва, спрятал в бар. Черный, тридцать восьмого калибра. Если бы Стилгрейв отправился кого-то убивать, то только с ним. Отпечатки пальцев могут остаться и на рубчатой рукоятке, но на рукоятке из слоновой кости четко отпечатывается весь набор. Брать с собой такой пистолет Стилгрейв не стал бы.

Глаза Долорес округлились, взгляд стал пустым и недоуменным.

— Я, кажется, не совсем понимаю тебя.

— И если б он убивал человека, то уложил бы его сразу, можно не сомневаться. А Квест поднялся и еще немного походил.

В глазах ее что-то мелькнуло и тут же исчезло.

— Мне бы хотелось добавить, что он немного поговорил со мной, — продолжал я. — Но он не мог говорить. Его легкие были полны крови. Он умер у моих ног. Там.

— Где там? Ты не сказал…

— Нужно ли?

Долорес отхлебнула виски. Улыбнулась. Поставила стакан. Я сказал:

— Маленькая Орфамэй ведь при тебе говорила Стилгрейву, где искать Оррина.

— Ну да, конечно.

Долорес полностью овладела собой. Быстро и четко. Лишь улыбка ее стала казаться чуть более вымученной.

— Только Стилгрейв не стал его искать, — произнес я.

Сигарета ее замерла на полпути к губам. И все. Ничего больше. Потом рука медленно двинулась дальше. Долорес изящно затянулась.

— Вот в чем было дело с самого начала, — сказал я. — Я не хотел верить очевидному. Стилгрейв — Плакса Мойер. Это ведь точно?

— Абсолютно. Можно доказать.

— Стилгрейв сошел с преступной дорожки и добился успеха. Тут появляется этот Стейн и начинает донимать его, хочет отобрать дело. Я, конечно, строю догадки, но так вполне могло быть на самом деле. Что ж, от Стейна нужно было избавляться. Стилгрейв не хочет никого убивать — и его никогда не обвиняли в убийстве. Кливлендские полицейские не приехали за ним. Над ним не висит никаких обвинений. Никаких подозрений — разве только в том, что он каким-то образом был связан с бандой. Но от Стейна ему нужно избавиться. Поэтому он устраивает так, чтобы его арестовали. А потом, подкупив тюремного врача, выходит из тюрьмы, убивает Стейна и тут же возвращается обратно. Когда об убийстве становится известно, тот, кто выпустил его в «увольнение», спешно уничтожает все записи о том, что Стилгрейв выходил на волю. Ведь скоро обязательно явится полиция, и начнутся расспросы.

— Вполне логично, амиго.

Я окинул Долорес взглядом. Держалась она великолепно.

— Пока что — да. Но мы не должны отказывать Стилгрейву в здравом смысле. Почему он позволил держать себя в тюрьме целых десять дней? Ответ первый — хотел обеспечить себе алиби. Чтобы, когда рэкетир получит свое, на него не навешивали убийство. Но этот ответ неверный. Правильным является второй ответ: Стилгрейв знал, что рано или поздно возникнет вопрос, не Мойер ли он, и дал полицейским время покончить с этим.

— Тебе эта мысль кажется верной, амиго?

— Да. Суди сама. Зачем Стилгрейву обедать на людях в тот самый день, когда он вышел из тюрьмы, чтобы убить Стейна? И если он все же пошел в ресторан, то каким образом рядом оказался Квест, который еще и исхитрился сделать снимок? Стейн пока что не был убит, так что фотография эта ни о чем не свидетельствовала. Хорошо, если людям везет, но это слишком уж невероятное везенье. К тому же, если даже Стилгрейв не знал, что снимок сделан, он знал, кто такой Квест. Должен был знать. Квест тянул у сестры деньги на пропитание с тех пор, как лишился работы, а может, и до того. У Стилгрейва был ключ от ее квартиры. Он должен был знать кое-что о ее брате. Из этого следует очень простой вывод — что в тот вечер Стилгрейв не стал бы убивать Стейна, если даже и собирался.

— Теперь я должна спросить тебя, кто же убил его? — вежливо задала вопрос Долорес.

— Тот, кто знал Стейна и мог подойти к нему. Тот, кто знал, что снимок сделан, знал, кто такой Стейн, знал, что Мэвис Уэлд вот-вот станет звездой, знал, что ее связь со Стилгрейвом опасна, но станет в тысячу раз опаснее, если Стилгрейва обвинят в убийстве. Знал Квеста, потому что он бывал в квартире Мэвис Уэлд, сошелся с ним, делил с ним постель (а этого мальчишку можно было свести с ума подобным обхождением), знал, что пистолет с костяной рукояткой зарегистрирован на Стилгрейва, хотя купил он его для двух девиц и если носил какой-нибудь пистолет, то незарегистрированный. Знал…

— Перестань! — Голос ее был резким, но не испуганным и даже не сердитым. — Пожалуйста, немедленно перестань! Я больше не желаю этого слушать! Убирайся сейчас же!

Я встал. Долорес откинулась назад, на шее у нее билась жилка.

Грациозная, смуглая, безжалостная убийца. И никто не мог тронуть ее, даже полицейские…

— Зачем ты убила Квеста? — спросил я.

Она поднялась и, слегка улыбаясь, подошла вплотную ко мне.

— По двум причинам, амиго. Он был не совсем нормальным и, в конце концов, убил бы меня. Другая причина в том, что все это — абсолютно все — делалось не ради денег, а из-за любви.

Я хотел рассмеяться ей в лицо. Но не рассмеялся. Она была совершенно серьезной. Это не укладывалось в голове.

— Сколько бы любовников ни было у женщины, — негромко проговорила Долорес, — всегда есть один, которого она не может уступить другой. Для меня это был Стилгрейв.

Я молча смотрел в ее красивые темные глаза.

— Верю, — сказал я наконец.

— Поцелуй меня, амиго.

— О господи!

— Я не могу обходиться без мужчин, амиго. Но тот, кого я любила, мертв. Я убила его. Этого мужчину я не хотела делить ни с кем.

— Ты слишком долго ждала.

— Я могу быть терпеливой — пока есть надежда.

— Перестань молоть чушь!

Она улыбнулась, непринужденно, красиво, совершенно естественно.

— И ты, дорогой, не погубив окончательно Мэвис Уэлд, ничего не сможешь тут поделать.

— Вчера вечером она доказала, что хочет погубить себя.

— Если не играла роль. — Долорес дерзко глянула на меня и рассмеялась. — Тебя это ранит, не так ли? Ты влюблен в нее.

— Влюбляться было бы неразумно, — рассудительно сказал я. — Я мог бы посидеть с ней в темноте, держась за руки, но как долго? Вскоре она унесется в дымку красивости, дорогой одежды, болтовни, нереальности и завуалированного секса. Это будет уже не живой человек. Просто лицо на экране, голос со звуковой дорожки. Мне этого недостаточно.

Не поворачиваясь к Долорес спиной, я пошел к двери. Собственно говоря, я не ждал пули в спину. Считал, что больше всего устраиваю ее живым и не способным ничего предпринять.

Открывая дверь, я задержался. Стройная, смуглая, красивая и улыбающаяся. Похотливая. Совершенно не считающаяся с моральными нормами этого — или любого другого, доступного нашему воображению, — мира. Да, такие встречаются не часто.

Я молча вышел. Когда закрывал дверь, до меня чуть слышно донесся ее голос:

— Querido,[4] ты мне очень понравился. Как жаль.

Я закрыл дверь.

Когда внизу дверцы лифта открылись, я увидел мужчину. Высокий, худощавый, с низко надвинутой на глаза шляпой. Несмотря на теплый день, воротник его тонкого пальто был поднят. Подбородок мужчина держал низко.

— Доктор Лагарди, — негромко позвал я.

Он оглянулся, но не узнал меня. Вошел в кабину. Лифт тронулся вверх.

Я подошел к конторке и нажал кнопку звонка. Рослый толстяк вышел и встал передо мной с деланной улыбкой на вялых губах. Глаза его были мутноватыми.

— Дай мне телефон.

Толстяк опустил руку, достал аппарат и поставил его на конторку. Я набрал номер Мэдисон 7911. Голос ответил: «Полиция». Это был отдел срочных вызовов.

— Жилой дом Шато-Берси на углу Франклин-авеню и Джирард-стрит в Голливуде. Человек по имени Винсент Лагарди, разыскиваемый для допроса лейтенантами Френчем и Бейфусом из отдела расследования убийств, поднялся в квартиру четыреста двенадцать. Говорит Филип Марлоу, детектив.

— Франклин и Джирард. Ждите, пожалуйста, там. У вас есть оружие?

— Есть.

— Если попытается уйти, задержите его.

Я положит трубку и строго глянул на толстяка. Он стоял бледный как полотно, навалясь на конторку.

Полицейские приехали быстро — но все же опоздали. Может, мне нужно было остановить Лагарди. Может, я догадывался, что он задумал, и умышленно не помешал ему. Иногда, в дурном настроении, я пытаюсь разобраться в этом. Но тут сам черт ногу сломит. И таким было все это проклятое дело. Я не мог и шагу ступить, не перестав до одури ломать голову над тем, как он отразится на ком-то из тех, перед кем я хоть в каком-то долгу.

Когда дверь взломали, Лагарди сидел на кушетке, прижимая Долорес к сердцу. Глаза его ничего не видели, на губах выступила кровавая пена: он прокусил себе язык.

Под ее левой грудью, прижав к телу ярко-красную блузку, торчала знакомая уже мне серебряная рукоятка в форме обнаженной женщины. Глаза мисс Долорес Гонсалес были полуоткрыты, на губах застыла легкая соблазнительная улыбка.

— Улыбка, предвещающая смерть, — вздохнул интерн со «скорой помощи». — А ей она идет.

И он перевел взгляд на доктора Лагарди, который, судя по лицу, ничего не видел и не слышал.

— Видно, кое-кто лишился иллюзии, — сказал интерн, нагнулся и закрыл покойной глаза.